В апреле 1982 года, когда аргентинские войска высадились на Фолклендских (Мальвинских) островах, начался конфликт, который поставил перед Кремлём непростой выбор. С одной стороны — Аргентина, страна, которую СССР на протяжении десятилетий поддерживал в ООН в вопросах деколонизации архипелага . С другой — Великобритания, ключевая держава НАТО, прямой конфликт с которой мог иметь непредсказуемые последствия.
Позиция Москвы на первый взгляд выглядела противоречивой. Ещё в 1965 году Советский Союз голосовал за резолюцию ООН, требовавшую от Лондона и Буэнос-Айреса мирных переговоров о суверенитете островов. На картах, издававшихся в СССР с 1956 года, Мальвины неизменно обозначались как спорная территория . В ходе консультаций в июле 1981 года аргентинские дипломаты выражали советской стороне признательность за «постоянно проявляемое в ООН понимание» .
Однако когда началась война, советское руководство не пошло дальше политических заявлений. Советские газеты клеймили британские действия как «имперские амбиции» и «возврат к временам колониального разбоя» . В начале мая 1982 года Леонид Брежнев впервые публично прокомментировал конфликт, осудив участие США и выразив симпатию Аргентине . Но при этом он не давал никаких сигналов о возможном военном вмешательстве .
Афганский груз и другие приоритеты
Главная причина, по которой Москва не рискнула ввязаться в южноатлантическую авантюру, лежала в другом полушарии. К 1982 году советские войска уже три года вели тяжёлую войну в Афганистане . Этот конфликт отвлекал огромные ресурсы, осложнял отношения с исламским миром и требовал постоянного внимания высшего руководства.
В Кремле прекрасно понимали: любая прямая помощь Аргентине, будь то поставки оружия или разведывательные данные, означала бы столкновение с Великобританией — ядерной державой и членом НАТО. Это могло привести к эскалации, которую Москва не могла себе позволить на фоне афганской кампании. Как отмечают исследователи, «давление, которое оказывало советское руководство на англо-саксонские державы, происходило только в рамках заседаний ООН» .
Расчёт на поражение Аргентины
В Лондоне, впрочем, изначально были уверены, что Москва не рискнёт прямым вмешательством. Как следует из британских аналитических материалов, там считали: «СССР не рискнет быть прямо вовлечённым в военные операции в зоне конфликта» . И эта оценка оказалась точной.
По мере развития конфликта советский расчёт становился всё более циничным. После потопления аргентинского крейсера «Генерал Бельграно» 2 мая 1982 года британское превосходство стало очевидным . Аргентина проигрывала, и Москва не собиралась связывать своё имя с проигравшим. К тому же, как показывают документы того времени, в Кремле сомневались и в готовности самих аргентинцев эффективно использовать любую помощь. Даже если бы советские спутники передавали разведданные в Буэнос-Айрес, они могли устареть к моменту передачи, а аргентинские военные действовали настолько хаотично, что вряд ли смогли бы эффективно распорядиться этой информацией .
Торговля против политики
Существовали и экономические стимулы не обострять отношения с Западом. В 1982 году СССР, переживавший неурожай третий год подряд, остро нуждался в зерне. Аргентина поставляла Советскому Союзу около трети всего импортного зерна и 75% своего зернового экспорта . Эти поставки помогали Москве преодолевать последствия зернового эмбарго США . Однако в условиях войны, когда США оказывали давление на Буэнос-Айрес, Аргентина была вынуждена сократить поставки зерна и мяса в СССР . Экономический рычаг оказался под угрозой, но втягиваться в конфликт ради сохранения торговых отношений было слишком рискованно.
Холодный расчёт
СССР не отказался помогать Аргентине по идеологическим причинам. Напротив, советская пропаганда поддерживала аргентинцев как борцов с колониализмом . Но холодный политический расчёт перевесил риторику: Афганистан, отсутствие гарантий победы, нежелание прямой конфронтации с НАТО и сомнения в боеспособности самого союзника . Москва предпочла дипломатическую игру, сохранив лицо антиколониалиста, но не запятнав себя поражением. Аргентинцы, оставшиеся в одиночестве, проиграли войну — и это стало наглядным уроком того, как в холодной войне идеология часто уступала прагматизму.
