В советских учебниках русский называли «языком межнационального общения», и звучало это так, будто им владеет вся страна от Бреста до Чукотки. Перепись 1989 года показала другое: трое из четырёх узбеков и больше двух третей таджиков и туркмен честно записали, что по-русски свободно не говорят. Карта владения главным языком Союза оказалась куда более пёстрой, чем представляли в Москве, и границы на ней проходили совсем не там, где их ожидали увидеть.
Как это считали
Вопрос о втором языке впервые появился в переписном листе 1970 года. До этого государство интересовалось только родным языком, а степень владения русским оставалась предметом догадок. С 1970-го каждого спрашивали, каким ещё языком народов СССР, кроме родного, он «свободно владеет». Формулировка важна: никаких экзаменов, тестов и комиссий, только самооценка. Человек сам решал, считать ли свой русский свободным.
Американские демографы Барбара Андерсон и Брайан Сильвер, десятилетиями изучавшие советские переписи, показали, что этот показатель чувствителен к политической обстановке. Там, где местное начальство хотело отчитаться об успехах, цифры росли независимо от реального положения дел. Самый известный случай — Узбекистан. По переписи 1970 года свободно владели русским 14,5% узбеков, в 1979-м внезапно 49,3%, а в 1989-м уже 22,3%. Падение в два раза за десять лет невозможно объяснить ничем, кроме приписок эпохи Рашидова, которые перестали делать после хлопкового дела. Реальная траектория шла, по всей видимости, от 15% к 22%, и это за два десятилетия усиленного преподавания.
Карта 1989 года
Если взять последнюю советскую перепись и посмотреть на титульные народы союзных республик, картина выглядит так. Лучше всего русским владели латыши (64%), казахи и белорусы (около 60%), украинцы (56%) и молдаване (53%), причём у украинцев и белорусов сюда не входят те, кто назвал русский родным, а таких было 12% и 20% соответственно. В хвосте оказались узбеки (22%), таджики и туркмены (по 28%), азербайджанцы и грузины (по 32%), эстонцы (34%), киргизы (35%) и литовцы (38%).
Разрыв между Латвией и Узбекистаном — почти в три раза. При этом аутсайдеры собрались из трёх совершенно разных регионов: Средней Азии, Закавказья и Прибалтики. Причины везде были свои.
Средняя Азия: демография сильнее школы
В Узбекистане, Таджикистане и Туркмении русский язык упёрся в деревню. К концу 1980-х большинство коренного населения этих республик жило в сельской местности, причём в кишлаках, где русских соседей не было вовсе. Рождаемость оставалась одной из самых высоких в Союзе, и школы физически не успевали за приростом детей. Учителей русского не хватало, а те, что были, нередко сами говорили на нём с трудом.
Лингвист Владимир Алпатов в книге «150 языков и политика» описывает, во что превратилось преподавание русского в сельской Средней Азии: язык существовал как школьный предмет с часами и оценками, но не как средство общения. Выпускник мог иметь положительную отметку в аттестате и не уметь объясниться с приезжим. Женщины владели русским заметно хуже мужчин, потому что мужчины хотя бы проходили армию, где русский был единственным способом понять сержанта.
Казахстан на этом фоне выглядит исключением, но оно объяснимо. После целины казахи оказались меньшинством в собственной республике, русскоязычная среда окружала их в городах, на севере и в столице. Там, где русский был нужен каждый день, он усваивался без всяких постановлений.
Закавказье: гордость за свой алфавит
Грузия и Азербайджан показали цифры не лучше туркменских, хотя урбанизация там была выше, а русских в Тбилиси и Баку хватало. Здесь работала другая логика. Грузинский язык с собственной письменностью, многовековой литературой и полным циклом образования от яслей до университета не нуждался в русском для внутренней жизни. Грузин мог окончить школу, вуз, защитить диссертацию и сделать карьеру, не выходя за пределы родного языка.
В апреле 1978 года, когда из проекта новой конституции Грузинской ССР попытались убрать статью о государственном статусе грузинского языка, на улицы Тбилиси вышли тысячи людей, и Москва отступила. Статью оставили, а следом сохранили аналогичные пункты в конституциях Армении и Азербайджана. Три закавказские республики остались единственными в Союзе, где родной язык был закреплён как государственный, и это многое говорит о том, как там относились к языковому вопросу.
Армения с её 44% стоит выше соседей, и этнографы объясняют это иначе: армяне были одним из самых рассеянных народов Союза, около трети их жило за пределами республики, и русский служил способом говорить с собственной диаспорой в Москве, Ростове или Баку.
Прибалтика: знали, но не говорили
С эстонцами и литовцами история отдельная. Образовательный уровень в этих республиках был одним из самых высоких в стране, русский преподавали в каждой школе, а в Прибалтике ради него держали одиннадцатилетку вместо общесоюзной десятилетки — лишний год нужен был, чтобы уместить в программу и родной язык, и русский. И тем не менее две трети эстонцев в 1989 году записали, что русским свободно не владеют.
Советские этносоциологи из группы Юрия Арутюняна и Леокадии Дробижевой ещё в 1970-е отмечали разрыв между реальным и декларируемым знанием языка в Прибалтике. Понимали многие, говорить не хотели. Эстонец мог прочесть Достоевского в оригинале и при этом на вопрос переписчика ответить «нет». Это было не незнание, а позиция.
Латыши здесь выбиваются из ряда, и объяснение простое: Рига к концу 1980-х стала городом, где латышей оставалось около трети. В такой среде не владеть русским было невозможно, если вы хотели купить хлеб или объясниться на работе. Литва, сохранившая в большинстве своих городов литовское большинство, такой необходимости не испытывала.
