«Где этот чудный лагерь?»: почему писатель Шаламов считал, что Солженицын «неправильно» сидел
Их судьбы, как два зеркала, отражали одну и ту же эпоху. Оба прошли через сталинские лагеря, оба вынесли оттуда рукописи, оба стали голосами, рассказавшими миру о ГУЛАГе. Казалось бы, Варлам Шаламов и Александр Солженицын должны были стать союзниками, братьями по перу и по судьбе. Но вышло иначе. Их знакомство, начавшееся с восторга и надежды, обернулось глухой враждой, а Шаламов, человек, познавший Колыму до самого дна, вынес своему коллеге суровый приговор: «Недостоин прикоснуться к такой теме, как Колыма». Почему же писатель, видевший ад, обвинил собрата по несчастью во лжи? И что означала его знаменитая ироничная фраза: «Где этот чудный лагерь? Хоть бы с годок там посидеть»?
Первая встреча: надежда, которая не сбылась
В ноябре 1962 года журнал «Новый мир» опубликовал рассказ Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Это была сенсация — впервые за долгие годы советский читатель увидел на страницах официального издания правду о лагере. Шаламов, сам мучительно пробивавшийся к читателю со своими «Колымскими рассказами», прочитал повесть и воспрянул. Он написал Солженицыну письмо, полное искреннего восхищения: «Повесть как стихи: в ней всё совершенно, всё целесообразно. Каждая строка, каждая сцена, каждая характеристика настолько лаконична, умна, тонка и глубока, что я думаю, что "Новый мир" с самого начала своего существования ничего столь цельного, столь сильного не печатал».
Казалось, родился союз единомышленников. Завязалась переписка, затем они встретились лично. Но уже в том первом, хвалебном письме Шаламов сделал странную приписку, которая сейчас читается как зародыш будущей ссоры. Среди комплиментов прорвалось недоверие: а точно ли автор знает лагерь? «Блатарей в вашем лагере нет! Ваш лагерь без вшей! Служба охраны не отвечает за план, не выбивает его прикладами. Не таскают к следователю. Не посылают после работы за пять километров в лес за дровами. Не бьют. Хлеб оставляют в матрасе...». Эта колючая ирония была не просто придиркой. Это был крик души человека, знавшего цену каждому куску хлеба, каждому дыханию на морозе.
Разные дороги в один ад
За плечами у каждого был свой, особенный круг ада. Солженицын, математик по образованию, первые пять лет срока провел в «шарашке» — закрытом конструкторском бюро, где интеллигенты работали, а не умирали от голода. Лишь потом его перевели в Степлаг в Казахстане. Всего он отсидел восемь лет.
Шаламов же прошел Вишерский лагерь, а затем Колыму. Четырнадцать лет — включая побег, повторный срок и работу на износ, после которой он до конца дней не мог согреться. Он видел, как люди превращаются в пыль. Для Шаламова лагерь — это абсолютное дно. Он считал, что лагерь — это «отрицательный опыт для человека — с первого до последнего часа. Ни один человек не становится ни лучше, ни сильнее после лагеря». Поэтому «шарашка» Солженицына для человека с Колымы казалась почти санаторием. Отсюда и его едкий сарказм: «Где этот чудный лагерь? Хоть бы с годок там посидеть в своё время». Он видел в описании Солженицына не ту правду, которую знал сам.
Идейный раскол: вера и безверие
Разошлись они не только в лагерном опыте, но и в мировоззрении. Солженицын вышел из лагеря убеждённым антисоветчиком, быстро встал в позу пророка и припал к корням православия. Шаламов же, несмотря на всё пережитое, остался человеком революционных 20-х годов. Он не стал диссидентом, не поверил в западную помощь, не впустил в душу Бога.
Столкновение произошло в разговоре о вере. Солженицын, примерявший тогу православного мыслителя, удивлялся: «Как это вы, Варлам Тихонович, и не верите в Бога?». Шаламов отвечал цитатой из Вольтера: не вижу потребности в такой гипотезе. Шаламов прямо обвинял Солженицына в неискренности по поводу его христианских взглядов. Для него религия Солженицына была фальшивой, надетой, как маска.
Окончательный разрыв
Осенью 1963 года Шаламов по приглашению Солженицына приехал к нему в гости в Солотчу на неделю. Однако уехал уже через два дня. Что произошло за эти дни — можно только догадываться, но ясно одно: пропасть между ними стала непреодолимой. Спустя год они встретились последний раз, и Шаламов категорически отверг предложение Солженицына помогать материалами и участвовать в работе над «Архипелагом ГУЛАГ». Он не хотел иметь ничего общего с проектом, который, как он считал, искажал правду.
Позже Шаламов писал: «Солженицын лагеря не знает и не понимает». Он не обвинял Солженицына в выдумках — тот действительно сидел. Но он обвинял его в лакировке, в смягчении ужаса. Для Шаламова ГУЛАГ — это ад, который ломает или надламывает всех. А Солженицын, по его мнению, создавал «среднестатистический» лагерь политзаключенных, который не отражал всей чудовищной правды.
Разные судьбы и вечное противостояние
Пути писателей разошлись. Обоих советская официальная печать отвергала, произведения обоих публиковались почти исключительно в самиздате и за рубежом. Но Солженицыну в 1970 году была присвоена Нобелевская премия. В 1974 году его выслали за границу, где он жил на гонорары от своих публикаций. Солженицын триумфально вернулся в Россию в 1994 году.
Шаламов же категорически отверг диссидентство. В 1972 году он выступил в «Литературной газете» с заявлением, в котором открещивался от публикаций его произведений за рубежом. В 70-х годах он редко и раздражённо говорил о Солженицыне. Тем более что до него дошли слова бывшего друга, «брата», оброненные из благополучного Вермонта: «Варлам Шаламов умер». О нём, ещё живом, бесправном, но недобитом калеке.
Шаламов не дожил до признания. Он умер в 1982 году, так и не увидев своей страны свободной. Но его «Колымские рассказы» остались, и в них — та самая, неприкрашенная правда о ГУЛАГе, которую он так и не простил Солженицыну за искажение.
Вечный спор о правде
Спор Шаламова и Солженицына — это не просто личная ссора двух писателей. Это вечный спор о том, как можно и нужно говорить о невыразимом ужасе. Можно ли смягчать правду ради того, чтобы её услышали? Или нужно говорить всю правду, какой бы невыносимой она ни была? Шаламов выбрал второе. И за это мы должны быть ему благодарны — за его бескомпромиссность, за его умение видеть ад без прикрас и за его знаменитый вопрос: «Где этот чудный лагерь?». Вопрос, который остаётся в истории как самое горькое и самое честное обвинение.
