Запорожцы и донцы встречались часто. Вместе брали Азов в 1637 году, вместе ходили на Крым, вместе сидели в войске Разина, бежали друг к другу от царских и польских властей. При этом сами они хорошо понимали, что это два разных мира. Донец жил в станице, при семье и хозяйстве. Запорожец жил в Сечи, где женщине под страхом смерти нельзя было появляться. Из этой разницы вырастала и разница в быте — в том, как мылись, стриглись, одевались и чем лечились. Удивить друг друга было чем, и описания современников это подтверждают.
Главный источник
О запорожской повседневности мы знаем прежде всего от Дмитрия Яворницкого. Его трёхтомная «История запорожских казаков» (1892–1897) собрала всё, что сохранилось: записки иностранцев, польские реляции, судебные дела, рассказы последних живых сечевиков и их потомков, которых историк разыскивал по степным сёлам. Второй опорный текст — «Описание Украины» француза Гийома де Боплана, служившего на польской границе в 1630–1640-х годах и видевшего казаков своими глазами. О донцах пишут Александр Ригельман, составивший в XVIII веке «Историю или повествование о донских казаках», и Василий Сухоруков в «Историческом описании земли Войска Донского». Сравнивать приходится их, помня, что речь идёт о разных столетиях и разных авторах.
Бритая голова против бороды
Первое, что бросалось в глаза при встрече, — голова. Запорожец брил её наголо, оставляя одну прядь, чуб или «оселедець», который закладывал за ухо. Бороду тоже брил, усы отращивал длинные. Яворницкий подробно описывает эту причёску и приводит казачье объяснение: пряди — это знак вольного человека, а бритая голова удобна в походе.
Донской казак XVII века выглядел иначе. Ригельман отмечает, что донцы носили бороды, и это не было мелочью. Дон в конце XVII века стал одним из центров старообрядчества: сюда бежали из русских уездов после церковного раскола, и брадобритие здесь считалось грехом, «латинским» или «бусурманским» обычаем. Указ Петра о бритье бород на казаков не распространялся — власть не рискнула трогать войско. Для донца-старовера запорожец с голым подбородком и выбритым теменем выглядел как человек, добровольно сделавший над собой то, что на Руси делали с преступниками и пленными. Запорожца, в свою очередь, бородатый донец в русской рубахе должен был напоминать того самого «москаля», о котором в Сечи складывали поговорки.
Рубаха в дёгте
Вторая особенность была не видна издалека, но ощущалась вблизи. Яворницкий, ссылаясь на свидетельства современников, пишет, что запорожцы пропитывали рубахи дёгтем и рыбьим жиром, чтобы в них не заводились насекомые. Это не каприз, а технология степной жизни. В Сечи стирать было некому: женщин нет, слуги есть не у всех, а поход мог длиться месяцами. Пропитанная дёгтем ткань отталкивала вшей и воду и годилась для ночёвок на голой земле. Запах при этом стоял соответствующий.
Донцы в походе жили не легче, но дома у них была станица. Хозяйство вели жёны, бельё стиралось, одежда хранилась в сундуках. Казак возвращался в дом, а не в курень на сотню холостых мужчин. Эта разница — семейный быт против холостяцкого — объясняет большую часть расхождений лучше, чем любые рассуждения о «национальном характере».
Днепр вместо бани.
Яворницкий отмечает, что запорожцы были великолепными пловцами и ныряльщиками, проводили на воде значительную часть жизни, ловили рыбу, переправлялись через Днепр с лошадьми и без. Река была и дорогой, и кормилицей, и местом, где мылись. О бане как о регулярном учреждении Сечи сведений немного, что само по себе показательно.
Для выходцев из русских уездов, составлявших заметную часть донского казачества, баня была привычной частью недели. Старообрядцы, кроме того, строго следили за чистотой тела перед молитвой. На этом фоне запорожская привычка мыться в реке, когда придётся, и жить в просмолённой рубахе действительно выглядела чуждо.
Боплан же оставил и неприятное наблюдение: он описывает распространённую в тех краях болезнь, при которой волосы сбиваются в плотный, не поддающийся расчёсыванию войлок. Он называет её местным словом «гостец» — польские врачи звали её «колтуном». Француз связывал её с водой и климатом; сейчас медицина видит в этом результат долгого отсутствия ухода за волосами. Запорожцы с их бритыми головами, заметим, от неё страховались лучше всех.
Нарочитая неряшливость
Есть ещё одна черта, которую Яворницкий описывает с явным удивлением. В Сечи ходить в рваном и грязном не считалось позором. Богатый казак мог нарочно явиться в лохмотьях — показать, что имущество ему безразлично, а вольному человеку всё равно, что о нём думают. Беднейшие сечевики, «сиромахи» и «нетяги», нередко ходили босыми и в одной рубахе, и это было признаком своего рода казачьего щегольства наизнанку. Запорожец, вернувшийся из удачного похода, мог за несколько дней прогулять добычу в шинке и остаться в чём был.
На Дону такое поведение понимали хуже. Казак здесь был хозяином двора, его достаток был виден по дому, лошадям и одежде жены, и щеголять нищетой смысла не имело. Сухоруков описывает донской быт XVIII века как достаточно зажиточный, со стремлением к нарядной одежде, с восточными тканями и оружием. Донец мерил себя тем, что имел; запорожец — тем, чем мог пренебречь.
Люлька и грех
Третий пункт расхождения — табак. Боплан пишет, что казаки курят много, и трубка-люлька стала символом запорожца не случайно: Яворницкий приводит множество подробностей о курительных привычках сечевиков, вплоть до общих куренных трубок огромного размера. Табак был частью отдыха, беседы, ритуала.
Для донцов-старообрядцев табак оставался «богомерзкой травой». Отношение к нему на Дону было неоднородным — казаки, не затронутые расколом, курили так же, как все, — но старообрядческая часть войска, многочисленная в XVII–XVIII веках, курение отвергала. Запорожец с люлькой в зубах, бритый, в пропитанной дёгтем рубахе, в глазах такого донца собирал на себе сразу три греха.
Чем лечили раны
В одном оба казачества сходились. Яворницкий записал запорожские способы лечения ран: засыпать землёй, смоченной слюной, залить горилкой с порохом, перевязать чем есть. Знахарство ценилось, лекарей в европейском смысле не было до самого конца Сечи. На Дону лечили так же — травами, заговорами, водкой и верой в крепкое здоровье. Степная война не давала выбора ни тем, ни другим.
Разные дороги
Казачество двух рек росло из общего корня — вольных людей на границе, кормившихся войной и промыслом. Но Сечь осталась мужским военным лагерем до самого 1775 года, когда её ликвидировали по указу Екатерины II, а Дон уже в XVII веке превратился в край станиц с семьями, церквами и хозяйством. Гигиена в обоих случаях была не вопросом вкуса, а следствием устройства жизни. Там, где нет женщин, не стирают рубахи — их пропитывают дёгтем. Там, где есть дом, топят баню. Запорожец и донец, встретившись в походе, видели друг в друге не грязного и чистого, а человека из другого уклада. И, судя по тому, что воевать вместе они продолжали больше ста лет, с этим вполне мирились.
