В ночь на 12 февраля 1852 года в доме графа Александра Толстого на Никитском бульваре в Москве горел камин. Ничего необычного в этом не было бы, если бы не то, что именно в этом огне сгорела рукопись, над которой Николай Гоголь работал почти десять лет — второй том «Мертвых душ», книга, которая должна была стать не просто продолжением, а идейным центром всего замысла. Через десять дней писателя не станет. Между этими двумя событиями — костром и смертью — уместилась одна из самых обсуждаемых загадок русской литературы.
Ночь, которая стала легендой
О том, что происходило той ночью, известно от людей, находившихся рядом с Гоголем в последние месяцы его жизни, — прежде всего от слуги Семёна и хозяина дома графа Толстого. Гоголь позвал мальчика-слугу, велел принести портфель с бумагами и открыть печную заслонку. Тетради одна за другой отправлялись в огонь. По свидетельствам людей из его окружения, наутро Гоголь плакал и говорил о том, что его обманул лукавый, что он поддался наваждению и сжег то, что собирался только перечитать и частично исправить. Так это описывали мемуаристы того круга — Аксаковы, сам граф Толстой, — и именно с их слов эта сцена вошла во все последующие биографии писателя.
Важная деталь: это была не первая попытка Гоголя избавиться от текста второго тома. И чтобы понять, что произошло в феврале 1852 года, нужно вернуться на семь лет назад.
Первый костер: Баден-Баден, 1845 год
Летом 1845 года, живя за границей и переживая тяжелейший душевный кризис, Гоголь уже сжигал рукопись второго тома — тогда еще незавершенную. Об этом он сам писал друзьям, в частности Александре Смирновой-Россет, признаваясь, что уничтожил написанное, потому что счел его недостойным своей задачи. Тогда причина формулировалась им самим достаточно ясно: художественная неудовлетворенность. Гоголь считал, что не сумел вылепить положительных героев второго тома так же убедительно, как ему удались сатирические образы первого. Собакевич, Плюшкин, Ноздрёв получились у него живыми и узнаваемыми; праведники и идеальные помещики, которых он пытался противопоставить им во втором томе, выходили ходульными и назидательными.
После этого он начал писать заново — и писал еще несколько лет, переделывая главы, отбрасывая целые сюжетные линии, вновь возвращаясь к уже написанному. К началу 1852 года на руках у него была рукопись, которую он не раз читал вслух друзьям и которую многие из слушателей, включая Сергея Аксакова, оценивали высоко. То есть речь не шла о произведении, находившемся в зачаточном состоянии, — второй том существовал в достаточно завершенном виде.
Десять лет черновиков и невыполнимая задача
Замысел «Мертвых душ» с самого начала строился по образцу «Божественной комедии» Данте: первый том — это ад, царство мертвых душ и человеческих пороков; второй должен был стать чистилищем, где герои через страдание и осознание своих грехов начинают путь к исправлению; третий — раем, картиной преображенной России. Гоголь ставил перед собой задачу не просто литературную, а почти пророческую: показать нравственное возрождение своих героев и через них — всей страны.
Чем дальше он работал, тем очевиднее становилось, что эта конструкция плохо согласуется с его же собственным писательским даром. Гоголь был гением гротеска, сатиры, детали, доведенной до абсурда, — а не гением душеспасительной проповеди в художественной форме. Многие исследователи его творчества, в том числе биограф Игорь Золотусский, подробно разбиравший последние годы жизни писателя, отмечали это внутреннее противоречие: Гоголь требовал от себя как автора того, что противоречило его художественной природе. Это несоответствие между замыслом и возможностями текста мучило его на протяжении всех лет работы.
Отец Матфей и религиозный перелом.
К этой чисто творческой драме в последние годы жизни Гоголя добавился фактор, значение которого исследователи оценивают по-разному, но полностью не отрицает никто, — влияние ржевского протоиерея Матвея Константиновского. Гоголь познакомился с ним в начале 1850-х годов и оказался под сильным впечатлением от его проповеднической строгости. Отец Матвей призывал писателя отказаться от светской литературы вообще, считая, что художественное творчество отвлекает от спасения души, а показ пороков — даже в сатирических целях — есть грех, потому что тиражирует зло вместо того, чтобы искоренять его.
Насколько буквально священник требовал сжечь именно рукопись второго тома — вопрос, по которому среди современных исследователей Гоголя нет полного согласия. Литературовед Владимир Воропаев, много занимавшийся религиозной стороной биографии писателя, указывал, что прямых свидетельств такого требования от самого отца Матвея не сохранилось, и версия о его безусловной «вине» в сожжении рукописи — во многом позднейшая легенда. Но бесспорно то, что общение с ним усилило и без того нараставшую религиозную тревогу Гоголя: страх, что его книга не спасает души, а вводит читателя в грех, показывая порок слишком выразительно, а добродетель — слишком слабо.
Пост, который убивал
К этому душевному состоянию добавилось состояние физическое. Последние недели жизни Гоголя пришлись на Великий пост, который он соблюдал с крайней, разрушительной для здоровья строгостью — почти полностью отказавшись от пищи. Современные врачи и исследователи, изучавшие описания последних дней писателя, сходятся в том, что именно истощение организма многократно усилило депрессивное состояние и спутанность сознания. Медицинская помощь, которую Гоголю пытались оказать — кровопускания, холодные обертывания, — по современным представлениям о лечении истощенного организма, скорее ускорила, чем предотвратила трагический исход.
Иными словами, к ночи 12 февраля Гоголь подошел не просто в состоянии духовного кризиса, а в состоянии тяжелейшего физического и психического истощения. Именно в этом состоянии он и принял решение, о котором сожалел уже наутро.
Что осталось
Полностью рукопись второго тома не погибла. Сохранились пять глав — часть в завершенном виде, часть в виде черновых набросков, — потому что ранее Гоголь передавал отдельные тетради для переписки набело другим людям, в частности литературоведу и критику Степану Шевырёву. Именно эти уцелевшие копии позволили после смерти писателя опубликовать в 1855 году фрагменты второго тома — все, что осталось от многолетнего труда. По этим главам видно и то, о чем предупреждали друзья Гоголя: положительные герои — откупщик Костанжогло, генерал Бетрищев, сам преображающийся Чичиков — действительно уступают по художественной силе персонажам первого тома.
