В Уголовном кодексе РСФСР не было статьи «брачный аферист». Человек, который женился ради денег и исчезал наутро после свадьбы, отвечал по статье 147 — мошенничество, хищение личного имущества граждан путём обмана или злоупотребления доверием. На бумаге это была обычная кража, растянутая во времени. На деле — особый промысел со своими приёмами, легендами и географией, который кормил не одно поколение проходимцев от двадцатых годов до перестройки.
Литературный предок
Самый известный брачный аферист советской эпохи вымышлен. В 1928 году Ильф и Петров женили Остапа Бендера на вдове Грицацуевой — «знойной женщине, мечте поэта» — и увели его из её дома с золотой брошью, стулом и ситечком. Сцена написана как фарс, но авторы ничего не придумали: они работали в газете «Гудок» и читали судебную хронику. В двадцатые годы, когда брак регистрировали за пять минут, а развод оформляли по заявлению одного из супругов, жениться и развестись можно было быстрее, чем снять комнату. Нэп создал слой людей с деньгами и вещами — и слой тех, кто умел их отбирать без фомки.
Историк Шейла Фицпатрик в книге «Срывайте маски!» (русское издание — РОССПЭН, 2011) описывает советского самозванца как фигуру, рождённую самой системой: в стране, где анкета значила больше человека, достаточно было правильно заполнить анкету. Бывший дворянин писался рабочим, растратчик — героем Гражданской, холостяк — вдовцом. Брачный аферист был частным случаем этой общей культуры подмены биографий.
Почему это работало
Главной предпосылкой была демография. Война выбила мужчин: по переписи 1959 года женщин в СССР было почти на 21 миллион больше, чем мужчин, а в поколениях, родившихся в 1915–1924 годах, на сотню женщин приходилось чуть больше шестидесяти мужчин. Миллионы вдов, незамужних, разведённых; очередь на мужчину в буквальном смысле. Историк Наталия Лебина, писавшая о послевоенной повседневности, отмечает, что в пятидесятые и шестидесятые брак для женщины за тридцать был почти недостижимой целью, и социальное давление — «одна, без мужика» — делало её уязвимой перед любым, кто предлагал штамп в паспорте.
Вторая предпосылка — дефицит информации. Проверить человека было негде. Паспорт с пропиской в другом городе, справка с места работы, которую легко подделать, рассказ о себе, который некому опровергнуть. Телефон был не у всех, межгород стоил дорого, переписка с «его родителями» шла через самого жениха. Советский человек жил в прозрачном мире для государства и в непрозрачном — для соседа.
Третья — стыд. Обманутая женщина редко шла в милицию. Признаться, что отдала сбережения человеку, которого знала три недели, означало стать посмешищем для коллектива, соседей, родни. Аферисты на это и рассчитывали: заявлений поступало в разы меньше, чем совершалось обманов, и о реальном масштабе явления статистика молчит до сих пор.
Легенда
Классическая роль брачного афериста — человек благородной и далёкой профессии. Военный, моряк дальнего плавания, лётчик полярной авиации, геолог, инженер на закрытом объекте. Выбор не случаен. Такая профессия объясняла всё разом: отсутствие знакомых в городе, неизвестное прошлое, неизбежный скорый отъезд и — главное — хорошую зарплату, которую ещё «не перевели». Форма или хотя бы кожаная куртка и часы работали лучше любых документов.
Знакомились на курортах, в поездах, в домах отдыха, через газетные объявления (в СССР их почти не было, зато были доски объявлений при загсах) и через свах, которые существовали неофициально. Сочи, Ялта, Кисловодск давали идеальные условия: женщина одна, настроение праздничное, две-три недели — и прощание на вокзале с обещанием приехать свататься. Приезжали. Иногда сразу в несколько городов по очереди.
Техника.
Схемы делились на две. Первая — быстрая: не доходя до загса, аферист получал деньги «на переезд», «на свадьбу», «на первый взнос за кооператив», «на машину, которую уступает сослуживец», и исчезал. Здесь брак был лишь обещанием, и доказать умысел следствию было проще, если жертва сохраняла расписки, — но расписок обычно не брали.
Вторая — медленная и опасная для него, но доходная. Регистрация брака, прописка на жилплощади жены, доступ к сберкнижке, продажа вещей «на обзаведение», иногда — обмен квартиры с доплатой, которая оседала у мужа. Через несколько месяцев муж уезжал «в командировку», и начиналось самое интересное: он не разводился. Развод требовал суда и мог вскрыть, что гражданин женат ещё в двух городах.
Здесь работала особенность советского права. Двоежёнство в УК РСФСР 1960 года было преступлением, но стояло в главе о «пережитках местных обычаев» и применялось только там, где такие обычаи признавались, — в автономиях с мусульманским населением. В Москве, Ленинграде, Свердловске человек с тремя действующими браками не совершал по этой статье ничего. Чтобы жениться повторно, он «терял» паспорт, платил штраф, получал новый — без штампа — и шёл в очередной загс. Отметка о браке существовала с 1930-х, но единой базы, которая связала бы загсы разных городов, не было до самого конца Союза. Аферист привлекался только за мошенничество, если удавалось доказать, что он забрал имущество обманом, а не получил в дар от любящей жены.
Наказание
Статья 147 давала за простое мошенничество до двух лет, за повторное или групповое — до четырёх, за крупный ущерб или особо опасному рецидивисту — от пяти до десяти. Брачные аферисты, попадавшие в суд, как правило, шли по второй части: редко кто ограничивался одной жертвой. Суды и газеты любили такие дела — они были наглядны, читались как роман и позволяли сказать о «пережитках мещанства» и «потере бдительности». Рубрика «Из зала суда» в «Известиях», фельетоны «Крокодила», судебные очерки «Литературной газеты» регулярно выводили на страницы очередного «капитана дальнего плавания», женатого в пяти городах.
Фицпатрик замечает, что в этих публикациях вина распределялась поровну: аферист — преступник, но и жертва «сама виновата», поддалась на внешний блеск, не поинтересовалась в парткоме. Советская пресса не умела жалеть обманутых женщин, не поучая их.
Женский вариант и фиктивный брак
Женщины-аферистки встречались реже и работали иначе: не со сбережениями, а с жилплощадью. Выйти замуж за одинокого пенсионера с комнатой в центре, прописаться, развестись и остаться — классика коммунальной Москвы и Ленинграда. Здесь тоже не было специальной статьи, и суды разбирали такие дела как гражданские споры о праве на жилплощадь.
Соседним явлением стал фиктивный брак ради прописки, расцветший в семидесятые. Кодекс о браке и семье РСФСР 1969 года позволял признать недействительным брак, заключённый «без намерения создать семью», но доказать это было почти невозможно, и столичный штамп стоил денег — по воспоминаниям, от нескольких сотен до пары тысяч рублей. Это была уже не афера, а сделка, выгодная обеим сторонам, но граница между ними часто размывалась: «фиктивный» муж мог передумать выписываться.
