Грех, обычай или житейская необходимость: как русские относились к добрачным связям
До креста и после
До принятия христианства отношение к плотской любви было совсем иным. Сексуальность не была обременена чувством стыда и воспринималась как естественная часть бытия. Плодородие земли напрямую связывали с плодовитостью человека. Совокупление на свежевспаханном поле считалось не развратом, а важным ритуалом, призванным «оплодотворить» землю.
Языческие праздники, особенно ночь на Ивана Купалу, сопровождались прыжками через костры, купанием нагишом и временными связями, которые не осуждались. Византийский историк Маврикий Стратег отмечал, что славянские девушки не видели зазора в добрачных связях, а целомудрие могло расцениваться почти как недостаток. Женщина, родившая вне брака, могла даже легче найти мужа: она уже доказала свою плодовитость и умела вести хозяйство.
Конечно, не стоит идеализировать языческую вольницу. Общинный уклад сам по себе не способствовал разгулу — когда все друг друга знают, мнение соседей значит много. Но христианство действительно стало переломным моментом. Церковь объявила всё телесное греховным. Отныне секс оправдывался только необходимостью продолжения рода. Священники взяли под контроль едва ли не каждый аспект интимной жизни.
Церковь и наказания
Интересно, что официальных наказаний за добрачный грех по закону не существовало. Однако это не значит, что связь оставалась безнаказанной. В ход шли иные рычаги давления.
Существовали покаянные книги и епитимейники, где были расписаны грехи и соответствующие наказания. Например, за секс с «отроком» (юношей добрачного возраста, 10–14 лет) обоим полагалось 60 дней сухоядения — поста на хлебе и воде.
Но главное наказание ждало провинившихся не в церкви, а в родной деревне. Согрешившую девицу могли избить родные родители, выгнать из дома. Соседи мазали ворота «блудницы» дёгтем или сажей. Это был остракизм, который мог разрушить жизнь.
Особенно ярко отношение к девичьей чести проявлялось в свадебных ритуалах. Наутро после брачной ночи гостям демонстрировали окровавленную простыню — доказательство невинности. Если невеста оказывалась «нечестной», свекор подносил её родителям кубок с продырявленным дном. Вино вытекало — позор был неизбежен. Участь таких женщин была печальна: унижения, самая тяжёлая работа, побои.
Крестьянская практика
Однако теория и практика расходились кардинально. Этнографы XIX века фиксировали широкую распространённость добрачных связей в крестьянской среде. Более того, существовали ситуации, когда внебрачная связь не вела к осуждению.
Во время долгого отсутствия мужа (на войне или отхожих промыслах) община с пониманием относилась к связям замужней женщины. Рождение ребёнка «не в срок» списывали на «поспешный отъезд» супруга. Это был негласный механизм выживания в суровых условиях.
Кое-где добрачные связи даже становились инструментом. Молодые люди, которых родители хотели сосватать с нелюбимыми, намеренно вступали в связь и заявляли об этом публично. Совершили грех — теперь только жениться, невзирая на прежние договорённости.
Незаконнорожденные
Сложнее всего приходилось детям, рождённым вне брака. Хотя само понятие «внебрачные дети» появилось именно с христианством, а до этого полигамные отношения не делали таких различий, со временем отношение к ним становилось всё жёстче.
В Древней Руси бастарды были обделены правовым статусом: они признавались родственниками только своей матери, не могли носить фамилию отца, наследовать его имущество или претендовать на содержание. Церковь отказывалась крестить таких младенцев, юношей не допускали к священническому сану, девушек не рассматривали в качестве невест. Даже родители часто отворачивались от собственных детей. На рубеже XVIII–XIX веков убийства незаконнорождённых среди крестьян и солдаток были повальными — не от ненависти, а от осознания, что их будущее предрешено и беспросветно.
Так как же относились к добрачным связям на Руси? Однозначного ответа нет и быть не может. В крестьянской среде веками сосуществовали строгие христианские запреты и языческая практика, церковное осуждение и житейская необходимость. Мораль всегда уступала место выживанию, а идеалы разбивались о реальность.
