Казалось бы, вопрос абсурдный. Советская власть возникла из революции, которая свергла монархию, расстреляла последнего императора и построила государство на отрицании всего прежнего строя. Какое тут может быть положительное отношение к царям?
Однако стоит присмотреться внимательнее, и картина окажется куда сложнее. Большевики пришли к власти с одним набором идей, но, укрепившись, обнаружили, что без опоры на историю править огромной страной затруднительно. И тогда начался процесс, который можно назвать избирательной реабилитацией: одних царей по-прежнему клеймили, других — осторожно, а потом и вполне открыто возвращали в пантеон национальных героев. Правда, не как монархов, а как государственных деятелей, действовавших в интересах страны.
Иван Грозный: реабилитация через силу
Пожалуй, самый яркий и неоднозначный случай. Иван IV Грозный на протяжении десятилетий оставался в советской историографии фигурой оценочно подвижной, но в определённый период отношение к нему стало откровенно положительным.
До середины 1930-х годов Грозный оценивался сдержанно или критически. Но с укреплением единоличной власти Сталина картина стала меняться. Началась масштабная переоценка, и Иван IV постепенно превратился в фигуру прогрессивную — жёсткого, но необходимого правителя, который боролся с боярской раздробленностью, укреплял централизованное государство, расширял границы.
Опричнина — тема, от которой прежде историки шарахались, — стала подаваться как суровая, но исторически обоснованная мера борьбы с реакционным боярством. В академической среде вышли работы, трактовавшие политику Грозного в русле прогрессивной централизации. Появился знаменитый фильм Сергея Эйзенштейна «Иван Грозный», первая серия которого, вышедшая в 1944 году, получила Сталинскую премию. Грозный в ней — мощная, трагическая, но безусловно великая фигура, строитель державы.
Правда, со второй серией фильма всё вышло иначе: Сталину не понравилось, как показана опричнина и сам царь, картину положили на полку. Это лишний раз доказывает, что «реабилитация» Грозного шла по строго определённым рельсам — восхвалять можно было сильного государя-собирателя, но не тирана-параноика.
Параллель с современностью прозрачна и не нуждается в пояснениях. Грозный был востребован советской властью именно как образец: правитель, который железной рукой сковал страну воедино, сломив сопротивление элит. Его жестокость подавалась как цена за историческую необходимость.
Пётр I: царь-революционер.
Если с Грозным отношение колебалось, то с Петром I ситуация была более устойчивой. Пётр практически с самого начала занял особое место в советской исторической картине мира — и удерживал его на протяжении всего существования СССР.
Причина понятна. Пётр был реформатором, ломавшим старый уклад. Он строил флот, промышленность, армию, прорубал окно в Европу — словом, модернизировал Россию. Для советской власти, которая сама занималась форсированной модернизацией, этот образ был родным и понятным.
Уже в 1930-е годы Пётр окончательно утвердился как прогрессивный исторический деятель. Вышел роман Алексея Толстого «Пётр Первый», ставший классикой советской литературы и получивший Сталинскую премию. Пётр в нём — могучий преобразователь, человек дела, которому приходится тащить страну в будущее, преодолевая сопротивление косной среды. Параллели с советским проектом индустриализации были очевидны и намеренны.
Характерно, что при всей положительной оценке Петра советская историография не забывала оговорить его классовую природу: да, он был прогрессивен, но действовал в интересах дворянского класса, усилил крепостничество, строил империю за счёт народа. Однако эти оговорки звучали именно как ритуальные поправки, не отменявшие общего восхищённого тона.
Пётр был удобен ещё и тем, что его реформы можно было представить как разрыв с «отсталостью», с боярской Русью, с церковным мракобесием. Он бил по тем же мишеням, что и советская власть, — по старому быту, по привилегиям знати, по церковному влиянию. Поэтому его образ вписывался в советский нарратив почти без натяжек.
Александр Невский: святой, ставший советским героем
Случай Александра Невского — один из самых удивительных. Канонизированный Русской православной церковью князь, казалось бы, не имел шансов стать героем атеистического государства. Но именно это и произошло.
В 1938 году на экраны вышел фильм Сергея Эйзенштейна «Александр Невский» — мощная, эмоциональная картина о разгроме немецких рыцарей на Чудском озере. Фильм стал событием и надолго определил образ Невского в массовом сознании: полководец, защитник русской земли от западной агрессии.
Разумеется, Невский — не царь в строгом смысле, а великий князь. Но в данном контексте это не принципиально: советская власть включила его в ряд великих правителей прошлого, чья деятельность оценивалась положительно. Тот факт, что Невский был причислен к лику святых, просто замалчивался — в советском каноне он фигурировал исключительно как полководец и государственный деятель.
Причины его реабилитации лежали на поверхности: в конце 1930-х годов нарастала угроза войны с Германией, и образ русского князя, разбившего немецких захватчиков, оказался остро востребован. В 1942 году, уже в разгар Великой Отечественной, был учреждён орден Александра Невского — один из немногих советских орденов, названных в честь деятелей дореволюционной эпохи.
Дмитрий Донской: ещё один князь на службе идеологии
Схожая судьба постигла и Дмитрия Донского — великого князя московского, победителя в Куликовской битве 1380 года. Как и Невский, Дмитрий Донской был канонизирован церковью — уже в 1988 году, но его положительная оценка в советской историографии сложилась значительно раньше.
Куликовская битва подавалась как ключевой этап освобождения от ордынского ига, а Дмитрий Донской — как собиратель русских земель, объединивший князей для общей борьбы. Этот образ вписывался в логику национально-освободительной борьбы и был особенно востребован в годы войны.
Логика отбора: кого и за что ценили
Если посмотреть на этот список целиком, логика советской власти проступает совершенно отчётливо. Положительную оценку получали те правители, которых можно было вписать в одну из двух ролей.
Первая — защитник русской земли от внешнего врага. Сюда попадали Александр Невский и Дмитрий Донской. Их деятельность легко переводилась на язык советского патриотизма: они боролись с агрессорами, объединяли народ, защищали Родину.
Вторая — строитель сильного централизованного государства, реформатор, модернизатор. Это Пётр I и Иван Грозный. Оба ломали старое, укрепляли вертикаль власти, расширяли границы державы. Их жёсткость и даже жестокость подавались как неизбежная цена прогресса.
А вот те монархи, которые не вписывались ни в одну из этих рамок, оставались в тени или оценивались критически. Николай I — реакционер и душитель свободы. Александр III — тоже реакционер. Николай II — «Кровавый», слабый, обречённый. Даже Александр II, освободивший крестьян, оценивался с оговорками: реформы были половинчатыми, проведёнными в интересах помещиков. Для советского канона требовалась фигура масштабная и однозначная — реформатор или воин, а лучше и то, и другое.
