В советских учебниках Маркс и Энгельс представали мудрыми друзьями русского народа, чьё учение Россия подхватила и понесла дальше. Реальность куда занятнее. Основоположники марксизма десятилетиями писали о России такое, что в СССР часть их работ предпочли попросту не издавать — а одну из статей Энгельса лично раскритиковал Сталин. Но это лишь половина истории. Вторая половина — поразительный поворот, который классики совершили на склоне лет, когда именно Россия стала для них главной надеждой мировой революции.
«Жандарм Европы»: откуда взялась неприязнь
Чтобы понять ранних Маркса и Энгельса, надо помнить, кем они были в 1840-е годы: молодыми немецкими революционерами, для которых главным врагом свободы на континенте являлась Российская империя Николая I. И основания для такого взгляда у них имелись. Петербург был гарантом Священного союза, душителем польских восстаний, а в 1849 году русская армия по просьбе Вены раздавила венгерскую революцию. Для всей европейской демократической публицистики той эпохи царизм — «жандарм Европы», и Маркс с Энгельсом здесь не оригинальны, они лишь наиболее темпераментны.
В «Новой Рейнской газете» 1848–1849 годов Энгельс прямо призывал к революционной войне против России как условию победы немецкой революции. Досталось и славянам вообще: в статьях «Борьба в Венгрии» и «Демократический панславизм» Энгельс делил народы на «революционные» и «контрреволюционные», причисляя большинство славян (за характерным исключением поляков) ко вторым. Эти тексты входят в академическое собрание сочинений и никогда не были тайной для специалистов — но в массовой советской пропаганде их, понятное дело, не цитировали.
Крымская война: Маркс на стороне противников России
Пик антироссийской публицистики классиков пришёлся на Крымскую войну. Маркс, зарабатывавший тогда статьями для «New-York Daily Tribune», обрушивался на британское правительство за... недостаточную решительность в войне с Россией. Пальмерстона он и вовсе подозревал в тайной работе на Петербург — этому посвящена целая серия памфлетов.
Тогда же, в 1856–1857 годах, Маркс написал самый скандальный свой текст о России — «Разоблачения дипломатической истории XVIII века» (в литературе её часто называют «Секретной дипломатической историей»). В этой работе он изложил концепцию, под которой подписался бы любой русофоб викторианской эпохи: московская политика выросла «в страшной и гнусной школе монгольского рабства», Петра I Маркс называл изобретателем системы, соединившей «методы монгольского раба» с «претензиями монгольского владыки», а вся внешняя политика России описывалась как многовековая программа экспансии.
Судьба этого текста в СССР говорит сама за себя: в собрания сочинений Маркса и Энгельса — ни в первое, ни во второе издание — «Разоблачения» не включили. На русском языке полностью работа увидела свет лишь в конце 1980-х, в перестройку, на страницах журнала «Вопросы истории». Советская идеология оказалась в пикантном положении: пришлось цензурировать самого основоположника.
Статья, которую не простил Сталин
Энгельс пережил Маркса на двенадцать лет и успел написать в 1890 году программную статью «Внешняя политика русского царизма» — развёрнутое обвинение российской дипломатии в двухвековом стремлении к мировому господству через интриги и захваты. Статья публиковалась в СССР в 1930-е, но вызвала знаменитую реакцию: Сталин в 1934 году направил членам Политбюро письмо с разбором текста Энгельса, где указывал, что тот переоценил агрессивность именно русского царизма и недооценил империализм других держав. Письмо опубликовали в журнале «Большевик» в 1941 году — редчайший случай, когда официальная советская власть открыто полемизировала с классиком марксизма. Для историков этот эпизод давно стал хрестоматийным примером неудобства «русских» текстов Энгельса для советского канона.
Поворот: Маркс учит русский.
А теперь — вторая половина истории, без которой картина будет ложной. С конца 1860-х отношение классиков к России начинает заметно меняться. И причина проста: изменилась сама Россия. Отмена крепостного права, брожение в обществе, появление революционного движения — страна, которую Маркс считал оплотом реакции, на глазах превращалась в пороховой погреб Европы.
В 1869 году пятидесятилетний Маркс садится учить русский язык — и выучивает его настолько, что читает в подлиннике Чернышевского, Добролюбова, Флеровского, статистические сборники и материалы о пореформенной деревне. Об объёме этих занятий красноречиво говорят его архивы: русские книги и конспекты составили в библиотеке Маркса внушительный пласт, изученный исследователями в рамках международного академического издания MEGA (Marx-Engels-Gesamtausgabe). Чернышевского Маркс называл «великим русским учёным и критиком» — эта оценка, в отличие от «Секретной дипломатической истории», в СССР цитировалась охотно.
Показательна и история «Капитала»: первый иностранный перевод главного труда Маркса вышел именно на русском языке — в Петербурге в 1872 году, трудами Германа Лопатина и Николая Даниельсона. Царская цензура пропустила книгу, сочтя её слишком сложной для опасного влияния, — и просчиталась. Маркс с нескрываемым удовольствием следил за русским успехом «Капитала» и вёл многолетнюю переписку с Даниельсоном о русской экономике.
Письмо Вере Засулич: Россия как исключение из правил
Самый интригующий документ позднего Маркса — его ответ Вере Засулич. В 1881 году русская революционерка спросила классика напрямую: обречена ли крестьянская община на гибель, обязана ли Россия пройти через капитализм? Вопрос был не праздный — от ответа зависела вся стратегия русского революционного движения.
Маркс отнёсся к письму с редкой серьёзностью: сохранились четыре черновика его ответа, многократно превышающие по объёму итоговый короткий текст. Вывод его ошеломлял ортодоксов: схема «Капитала», писал Маркс, ограничена странами Западной Европы, а русская община может стать «точкой опоры социального возрождения России» — если революция случится вовремя и община не будет разрушена. Иными словами, автор теории о неизбежной смене формаций допускал, что Россия способна миновать капитализм.
Эту линию закрепило предисловие Маркса и Энгельса к русскому изданию «Манифеста Коммунистической партии» 1882 года — последний совместный текст классиков. Там сказано прямо: Россия представляет собой «передовой отряд революционного движения в Европе», и если русская революция послужит сигналом пролетарской революции на Западе, то русская община сможет стать исходным пунктом коммунистического развития. От «жандарма Европы» до «передового отряда революции» — дистанция огромная, и классики прошли её за три десятилетия.
Современная академическая наука уделяет этому «позднему Марксу» всё больше внимания. Классической стала антология Теодора Шанина «Поздний Маркс и русский путь», а из работ последних лет — исследования итальянского марксоведа Марчелло Мусто о последних годах Маркса, где русские штудии классика занимают центральное место. Общий вывод исследователей: русский материал заставил Маркса всерьёз пересмотреть универсальность собственной схемы.
Так любили или ненавидели?
Ответ, как это обычно и бывает в истории, не укладывается в одно слово. Нужно чётко разделять три вещи, которые классики сами никогда не смешивали.
Первое — российское государство, царизм. Его Маркс и Энгельс последовательно ненавидели до конца жизни, видя в нём главную контрреволюционную силу Европы. Здесь никакой эволюции не произошло — статья Энгельса 1890 года по тону мало отличается от памфлетов 1850-х.
Второе — русский народ и русская культура. Тут эволюция огромна: от пренебрежительных пассажей о «контрреволюционных славянах» — к глубокому уважению перед русской революционной интеллигенцией и русской мыслью. Энгельс на старости лет тоже читал по-русски и переписывался с русскими социалистами; оба классика ставили русских революционеров-семидесятников исключительно высоко.
Третье — место России в мировой истории. Здесь поворот радикальнейший: страна, которую молодой Маркс считал воплощением азиатского застоя, для позднего Маркса стала возможным исключением из его собственных законов и вероятным запалом мировой революции.
