Пушкина мы «знаем в лицо» лучше всех в русской истории — и при этом не знаем вовсе. Поэт умер в 1837 году, за два года до того, как в мире объявили об изобретении дагеротипии. Ни одной фотографии, только портреты, написанные живыми людьми со своими вкусами, манерами и желанием угодить модели. Между тем сохранился огромный корпус свидетельств — воспоминания современников, официальные описания примет, посмертная маска, наконец, десятки автопортретов самого поэта. Если сложить всё это вместе, возникает образ, довольно далёкий и от хрестоматийного красавца с обложек, и от карикатурного «арапа». Попробуем восстановить его — строго по источникам.
Рост: два аршина пять с половиной вершков
Начнём с самого проверяемого. В апреле 1832 года художник Григорий Чернецов рисовал Пушкина для картины «Парад на Царицыном лугу» и с профессиональной педантичностью пометил на рисунке рост модели: два аршина пять вершков с половиной. В пересчёте — около 166–167 сантиметров.
По меркам XXI века — невысокий мужчина. По меркам первой трети XIX века — рост ниже среднего для дворянина, но отнюдь не карликовый. Однако современникам Пушкин запомнился именно «маленьким» — и тому есть конкретная причина: Наталья Николаевна Гончарова. Жена поэта была на добрый десяток сантиметров выше мужа, и на балах эта разница бросалась в глаза. Сам Пушкин отшучивался: по воспоминаниям современников, он говорил, что рядом с женой ему «унизительно» стоять — и держался от неё на расстоянии, чтобы контраст не так бросался в глаза. Шутка шуткой, но мемуаристы в один голос отмечают: рядом с «Мадонной» поэт выглядел ещё миниатюрнее, чем был.
«Потомок негров безобразный»: африканская кровь
Ключ к внешности Пушкина — его прадед. Абрам Петрович Ганнибал, «арап Петра Великого», был привезён в Россию африканским ребёнком в начале XVIII века. О точной его родине пушкинисты спорят до сих пор: долгое время считалось, что Ганнибал родом из Эфиопии, но существует и обстоятельно аргументированная версия о городе Логон на территории нынешнего Камеруна. Как бы то ни было, Пушкин был правнуком африканца — на одну восьмую.
Эта восьмушка была видна невооружённым глазом: смуглая кожа, круто вьющиеся волосы, полные губы, характерный рисунок лица. Пушкин относился к своему происхождению со смесью гордости и самоиронии — африканского предка воспел в «Арапе Петра Великого», а о собственной наружности высказался в стихах с фирменной беспощадностью: «потомок негров безобразный». В официальных описаниях примет — тех самых, что составлялись для подорожных и полицейского надзора за поднадзорным поэтом, — значилось коротко: мал ростом, лицом смугл, волосом курчав.
Что говорили современники: «дурен собою», но…
Вот здесь начинается самое интересное. Практически все мемуаристы сходятся в двух пунктах, которые на первый взгляд противоречат друг другу.
Пункт первый: красавцем Пушкин не был. Его родной брат Лев Сергеевич сформулировал это с семейной прямотой: «Пушкин был собою дурен». Дарья Фикельмон, внучка Кутузова и хозяйка блестящего петербургского салона, записала в дневнике ещё жёстче: невозможно быть более некрасивым — это, по её словам, наружность, в которой выделяется только взгляд.
Пункт второй — и он важнее: некрасивость Пушкина переставала существовать, как только он начинал говорить. Тот же Лев Сергеевич продолжал: лицо его было выразительно и одушевлённо. Мемуаристки — от Анны Керн до Веры Нащокиной, жены ближайшего друга поэта, — вспоминали прежде всего глаза: живые, блестящие, меняющиеся, притягивающие. Вера Нащокина писала, что таких прекрасных, выразительных глаз она не встречала больше ни у кого. Художник, писавший поэта с натуры, жаловался на невозможность поймать это лицо: оно ни секунды не оставалось в покое.
Этот эффект — «некрасив, пока молчит, неотразим, когда оживлён» — зафиксирован таким количеством независимых свидетелей, что его можно считать самой достоверной чертой пушкинской внешности. Женщины, оставившие воспоминания о поэте, почти единодушны: первое впечатление разочаровывало, второе — покоряло.
Голубые глаза и тёмно-русые кудри
Теперь детали, которые обычно теряются за штампами. Вопреки представлению о «жгучем арапе», глаза у Пушкина были светлые — голубые, как свидетельствуют современники и как передал их Кипренский на самом знаменитом портрете. Волосы — не смоляно-чёрные, а тёмно-русые, в детстве и вовсе светлые, с возрастом потемневшие; их главной приметой был не цвет, а крутой африканский завиток. Знаменитые бакенбарды поэт отпустил в 1820-е — они быстро стали такой же частью образа, как цилиндр и трость.
О трости, кстати, стоит сказать отдельно — она ведёт нас к теме, которую массовое сознание упускает начисто.
Атлет, о котором забыли
Хрупкий рефлексирующий поэт у окна — образ, не имеющий к реальному Пушкину никакого отношения. Мемуары рисуют человека почти спортивного склада: он был худощав, жилист, физически крепок и вынослив. Пушкин отлично плавал и любил ледяные ванны, много ходил пешком — прогулка в десяток вёрст была для него обычным делом, — увлекался верховой ездой, брал уроки бокса, а стрелял из пистолета с методичностью профессионала. По свидетельствам близких, он носил тяжёлую железную трость — специально, чтобы укрепить кисть и твёрдость руки на случай дуэли. Случай, как известно, представился — и современники отмечали, что даже смертельно раненный, Пушкин стрелял в ответ точно.
К телесным причудам поэта относились и знаменитые длинные ногти — их видно на портрете Кипренского. Пушкин холил их с щегольской тщательностью; по воспоминаниям из круга Нащокиных, ноготь на мизинце он берёг особо и надевал на него футлярчик, боясь сломать. Деталь, за которую поэт получал свою порцию насмешек — и которой, судя по всему, нимало не смущался.
Два портрета 1827 года: какому верить
Прижизненная иконография Пушкина скудна до обидного. Её ядро — два портрета, написанные в один и тот же год, 1827-й, двумя лучшими портретистами эпохи.
Орест Кипренский писал Пушкина по заказу Дельвига: строгий сюртук, клетчатый плед через плечо, скрещённые руки, взгляд поверх зрителя — романтический Поэт с большой буквы. Пушкин оценил работу стихами, в которых спрятана важнейшая для нас оговорка: «Себя как в зеркале я вижу, но это зеркало мне льстит». Сам поэт, стало быть, находил портрет приукрашенным — и пушкинисты с ним согласны: Кипренский «европеизировал» черты модели, смягчив всё африканское.
Василий Тропинин писал Пушкина по заказу самого поэта — и совсем иначе: домашний халат, ворот нараспашку, перстни на пальцах, растрёпанные кудри. Современники считали тропининский образ более похожим на живого Пушкина — домашнего, непричёсанного, настоящего. Истина, как водится, где-то между двумя холстами.
Есть и третий свидетель, самый беспристрастный: посмертная маска, снятая скульптором Самуилом Гальбергом в январе 1837 года. Она сохранила точную анатомию лица — и подтверждает, что оба великих портретиста работали честно, хотя каждый со своей поправкой.
Автопортреты: беспощадное зеркало
Уникальный источник, которого нет ни у одного другого русского классика, — автопортреты самого Пушкина. На полях рукописей он рисовал себя десятки раз, и пушкиноведы, начиная с классической работы Абрама Эфроса, давно оценили эти наброски как самые точные изображения поэта. Пушкин-рисовальщик себе не льстил совершенно: удлинённый профиль, крупный нос, выпяченная губа, круто вьющиеся баки — он подчёркивал именно те «арапские» черты, которые Кипренский сглаживал. Иногда доводил себя до откровенной карикатуры, примеряя то лавровый венок, то лошадиную морду. Человек, так рисующий себя, явно заключил со своей внешностью мир — на условиях иронии.
