Когда читаешь немецкие документы 1941 года, первое, что бросается в глаза, — это разительный контраст между пропагандой и тем, что писали друг другу офицеры и генералы вермахта после первых же столкновений с Красной армией. Пропаганда твердила о «недочеловеках» и «гнилом колоссе». Донесения же фиксировали совсем иное: упорство, фанатичную храбрость, умение драться в самых невыгодных условиях. И чем дальше шла война, тем чаще в трофейных бумагах звучала одна и та же нота — от недоумения к уважению, от уважения к страху. Это не сентиментальность мемуаристов, пишущих десятилетия спустя. Это сухие строки из сводок и приказов, захваченных советскими войсками или осевших в архивах.
«Создаётся впечатление, что противник начинает оказывать всё более упорное сопротивление»
Уже в первые дни войны немецкое верховное командование было вынуждено признать то, чего не ожидало. Сводка вермахта за 22 июня 1941 года фиксирует: «Создаётся впечатление, что противник после первоначального замешательства начинает оказывать всё более упорное сопротивление» . Это написано в тот самый день, который в нацистской пропаганде подавался как начало триумфального марша.
Особенно показателен пример Лиепаи. Немецкий пропагандистский материал, который цитирует доктор исторических наук Олег Назаров, признаёт: «Оборона Лиепаи была блестяще организована. Каждого солдата отличали высокая выучка и фанатичная храбрость. Подразделения без раздумья жертвовали собой ради того, чтобы обеспечить своему командованию время на перегруппировку и подготовку наступления» . Потери 291-й пехотной дивизии вермахта под Лиепаей — 1413 человек, из них 445 убитыми. И это за город, который по всем немецким расчётам должен был пасть за считанные часы.
В журнале боевых действий немецкого морского командования за 29 июня 1941 года сохранилась запись об одном из дотов, который никак не удавалось взять: «Захватить один из дотов удалось лишь после того, как в его амбразуры немцы смогли залить и поджечь бензин. Но даже после этого выбежавший из горящего дота противник перешёл в атаку и нанёс нам потери. Это — свидетельство исключительного упорства большевиков в бою» . Люди, которых пропаганда называла «недочеловеками», горели в доте и шли в штыковую, зная, что не выживут.
Гальдер: «В Польше и на Западе мы могли позволить себе вольности»
Начальник Генерального штаба сухопутных войск Германии Франц Гальдер не был склонен к сентиментальности. Его дневник — это рабочий документ, а не мемуары. И уже в начале кампании он записывает фразу, которая объясняет многое: «Упорное сопротивление русских заставляет нас вести бой по всем правилам наших боевых уставов. В Польше и на Западе мы могли позволить себе известные вольности и отступления от уставных принципов; теперь это уже недопустимо» .
Смысл этого признания прост: вермахт, привыкший к тому, что противник ломается быстро, столкнулся с армией, которая не ломалась. Тактика, работавшая против поляков и французов, против русских не работала. Приходилось воевать всерьёз, по полному уставу, потому что иначе — большие потери и провал наступления.
«Мастер импровизации»: чему немцы учились у красноармейцев
В сентябре 1942 года в армейском еженедельнике Militaerwochenblatt появилась статья капитана вермахта, которую The New York Times перепечатала с комментарием: это «многие откровенные, хотя и невольные комплименты доблести, стойкости и общим качествам советского солдата» . Статья была адресована немецким солдатам как инструкция, и в ней капитан перечислял то, чему немцам следовало бы поучиться у противника.
«Русский солдат — мастер искусства импровизации», — писал он. Он может превратить планер в бомбардировщик, используя артиллерийские гранаты вместо бомб. Он немедленно пускает в дело захваченное оружие. Он оборудует подводы для частей, наскоро собранных из сельской местности, и отправляет их искать добычу в лесах. Он переправляется через широкие реки на плоту, если нет другого способа. Он бросает резервы в бой с помощью наспех реквизированных грузовиков .
И главное: «Русский солдат ежедневно работает над улучшением и укреплением своих позиций, и он строит дороги и укрепления даже там, где в данный момент не ожидается боевых действий» . В контрасте с этим немецкий солдат, по замечанию того же капитана, «становится беспечным, когда бой затягивается надолго». Улучшение позиций экономит много крови, объясняет автор, но немецкие солдаты этим пренебрегают.
«Высокоразвитый животный инстинкт» как признание превосходства
Формулировка капитана о «высокоразвитом животном инстинкте» большевистского солдата, который делает его нечувствительным к плохим климатическим и ландшафтным условиям, звучит как оскорбление. Но по сути это признание: русский солдат чувствует себя в лесу и на болоте как дома, ориентируется в темноте и тумане так же уверенно, как в ясный день . Немецкий солдат, выросший в другой среде, этому должен был учиться — и часто не успевал.
Тот же капитан предупреждал своих читателей: «После обвинения русского солдата в «вероломстве и хитрости», которые делают его опасным человеком даже в плену, автор руководства, утверждающий, что все русские — лояльные коммунисты, особенно евреи, указывает, что снабжение вызывает главную трудность» . Это уже не пропаганда. Это оперативная оценка противника, которого нельзя недооценивать.
Что изменилось к 1943–1944 годам
Кандидат исторических наук Марина Дацишина, проанализировав трофейные документы из фондов Российского государственного архива социально-политической истории, выделяет три этапа эволюции образа красноармейца в сознании вермахта: сначала — «несоперник», затем — «недооценённый противник», и на завершающем этапе — «противник, которого невозможно победить» . Эта схема подтверждается и другими источниками.
Немецкий генерал Эрих фон Манштейн, чей корпус попал в окружение под Сольцами в июле 1941 года, вспоминал: «Нельзя было сказать, чтобы положение корпуса в этот момент было весьма завидным… 3-й моторизованной дивизии удалось оторваться от противника, только отбив 17 атак» . Это пишет один из лучших полководцев вермахта о ситуации через месяц после начала войны, которую планировалось закончить за восемь недель.
К 1944 году тон трофейных документов меняется окончательно. В секретной телеграмме командующего Северной группой армий фон Кюхлера от 15 января 1944 года звучит уже не уверенность, а отчаяние: «Наш фронт должен выиграть эту оборонительную битву. Он это может сделать, если армии с ещё большей решимостью, чем это было до сих пор, бросят в бой все свои силы до последнего человека» . Через несколько дней командир 11-й пехотной дивизии обращается к солдатам: «Советы хотят осуществить прорыв на Гатчину. Это их намерение должно быть сорвано. Занятая сейчас линия фронта должна удерживаться во что бы то ни стало» . «Во что бы то ни стало» — это язык обороняющейся стороны, которая уже не наступает, а цепляется за позиции.
Заключение
Трофейные донесения ценны не тем, что они льстят нам. Они ценны тем, что писались не для истории и не для пропаганды. Это рабочие документы армии, которая вторглась на чужую землю и неожиданно для себя встретила сопротивление, которого не ждала. В них нет любви к противнику. Есть расчёт, раздражение, порой страх. Но есть и признание — скупое, вынужденное, но от этого более весомое.
Когда немецкий капитан в 1942 году писал, что русский солдат — мастер импровизации и укрепляет позиции даже там, где не ожидается боя, он не делал комплимент. Он пытался объяснить своим солдатам, почему война на Востоке идёт не так, как планировалось. И то, что это объяснение приходилось давать, — само по себе ответ на вопрос, как немцы оценивали советских солдат. Они их недооценили. А потом долго и дорого учились уважать.
