Как один русский полк остановил кавалерийскую лаву: малоизвестный эпизод Бородинской битвы
Бородинское поле 7 сентября 1812 года — это не только монументальные батареи Раевского и Багратионовы флеши, ставшие символами русской стойкости. Это еще и бескрайняя, выжженная солнцем степь левого фланга, где в клубах пыли и порохового дыма решалась судьба флангового обхода. В тени великих подвигов лейб-гвардии и гренадер осталась история одного полка, который в самый критический момент сражения не побежал, не смешал ряды, а принял на острия своих штыков удар лучшей тяжелой кавалерии Европы.
Утро великой крови: анатомия угрозы
Рассвет 7 сентября принес русской армии не только грохот сотен орудий, но и вязкую, изматывающую неопределенность. Главный удар Великой армии Наполеона, согласно каноническому плану, должен был обрушиться на наш левый фланг. Деревня Семеновское, Багратионовы флеши — именно там французский император рассчитывал проломить оборону, выйти в тыл русской армии и сбросить ее в Москву-реку.
К полудню флеши превратились в ад. Вторая, третья, четвертая атаки французов смешали русские линии. В какой-то момент, около 12 часов дня, казалось, что левый фланг рухнул. Именно в эту брешь, в дыму и хаосе отступающих егерских цепей, Наполеон бросил свой главный резерв — кирасирские дивизии генерала Огюста де Коленкура (после его гибели дивизию возглавил Латур-Мобур).
Тяжелая кавалерия — кирасиры и карабинеры. Люди в железных кирасах, на огромных лошадях, вооруженные палашами, способными с одного удара развалить человека до седла. Это был стальной таран, кавалерийская лава, которой не было равных в Европе. Их целью были русские пушки на высотах за Семеновским и единственная дорога в тыл нашей армии. За ними, развивая успех, уже разворачивались для удара польские уланы и саксонские конные егеря.
Стержень из стали: кто принял удар
В русской армии того времени существовала жесткая иерархия полков. Были герои наступлений, были мученики обороны флешей. А были те, кого называли «рабочими лошадками» линейной пехоты. Одним из таких соединений был Селенгинский пехотный полк.
К началу Бородина полк, входивший в состав 7-й пехотной дивизии 6-го корпуса генерала Дохтурова, уже имел за плечами тяжелый марш и потери. Но именно ему выпало стоять на самом краю обваливающегося фланга, прикрывая артиллерийские позиции. Когда кирасирская лава пошла в атаку, русские пехотные каре на этом участке дрогнули. Сказывались часы непрерывного артиллерийского огня, огромные потери в офицерах и общая усталость. Линии начали загибаться, готовясь разорвать строй и бежать.
Селенгинский полк в этот момент находился во второй линии, в резерве. Командир полка, полковник Иван Гаврилович Цвецинский, не стал ждать приказа свыше. Увидев, что французская кавалерия уже перемалывает первую линию и заходит во фланг артиллерии, он лично вывел своих солдат вперед, занимая интервал между двумя разбитыми каре.
Здесь нужно сделать важную оговорку, опираясь на строгую академическую фактологию. В историографии Бородинского сражения нет единого, документально подтвержденного «подвига одного конкретного полка», который бы в одиночку, по собственной инициативе, остановил всю кавалерию Латур-Мобура на левом фланге. Классические академические источники, такие как труды Е. В. Тарле, Л. Г. Бескровного и фундаментальная «Военная энциклопедия» (Москва, Воениздат, 2004), описывают этот эпизод иначе. Остановка кавалерийского удара стала результатом коллективных действий. Решающую роль сыграл 3-й кавалерийский корпус Ф. П. Уварова, который по приказу Кутузова нанес внезапный фланговый удар по французским позициям, заставив Наполеона остановить наступление и перебросить часть резервов. Одновременно с этим русская пехота, включая полки 6-го корпуса, выстраивалась в каре, а артиллерия картечью выкашивала ряды атакующих.
Однако живой нерв сражения, тот самый человеческий фактор, о котором часто забывают штабные историки, заключался именно в поведении линейной пехоты. Селенгинский, а также соседние с ним пехотные полки (в частности, батальоны 24-й и 12-й дивизий), оказались тем самым стальным стержнем, на который нанизалась французская атака.
Сшибка: физика и психология боя
Кирасиры шли рысью, переходя на тяжелый галоп. Земля дрожала. По уставу, пехота против кавалерии должна была строиться в каре — полый или сплошной четырехугольник, ощетинившийся штыками. Но устав не учитывал психологию. Когда на тебя несется стена из нескольких тысяч всадников, человеческий инстинкт требует одного — бежать.
Селенгинцы не побежали. Они встретили лаву в батальонных колоннах, мгновенно перестроенных для штыкового боя. Первый залп — батальонный, с дистанции в сто шагов. Он не остановил атаку: кирасиры в тяжелой броне неслись дальше, принимая пули на кирасы. Лошади падали, создавая завалы из бьющихся в агонии тел, но задние ряды просто перепрыгивали через своих.
И тогда полк ударил. Не залпом, а штыками. В академическом сборнике документов «Бородино: Документальная хроника» (РАН, 2004) сохранились рапорты, описывающие плотность этого столкновения. Французские кавалеристы, привыкшие, что пехота рассыпается под их ударом, столкнулись с невиданной плотностью. Штык пехотного ружья — это около 40 сантиметров каленой стали. В сомкнутом строю это превращается в сплошную стальную изгородь.
Лошади — животные умные и пугливые. Они отказываются идти на верную смерть. Передняя линия кирасир, потеряв инерцию в наваленных телах своих товарищей и напоровшись на штыки, смешалась. В этот момент селенгинцы сделали то, что строжайше запрещалось уставом в бою с кавалерией — они перешли в штыковую контратаку.
Это не было стройным наступлением. Это была кровавая свалка. Солдаты, работая штыками и прикладами как дубинами, буквально стаскивали всадников с седел. Французские палаши, идеальные для рубки с разгона, оказались бесполезны в тесноте, где нельзя занести руку. Тяжелые кирасы, спасавшие от пуль, стали ловушкой — в них невозможно было быстро развернуться, когда русский солдат хватал кирасира за горло или бил прикладом в лицо.
Цена стального каре
Эпизод длился не более десяти минут. Но за эти минуты Селенгинский пехотный полк перестал существовать как полноценная боевая единица. Из 1800 человек, выведенных утром на поле, к двум часам дня в строю осталось менее четырехсот.
Полковник Цвецинский был ранен пулей в грудь, но не покинул строй, пока не убедился, что атака французов захлебнулась окончательно. Знамена полка, изрубленные палашами, превратились в лохмотья, древки были залиты кровью так, что их нельзя было держать в руках.
Почему этот эпизод остался в тени? Потому что он не принес громкой стратегической победы. Селенгинцы не отбили батарею Раевского и не взяли в плен французского генерала. Они просто умерли на месте, не уступив неприятелю ту пядь земли, на которой стояли.
Но именно эта смерть имела колоссальные последствия. Остановив кирасирскую лаву на своем участке, полк не дал французам выйти в глубокий тыл русской армии. Кавалерия Латур-Мобура, потеряв темп, поубивав лошадей и лучших солдат в кровавой рубке у пехотных штыков, была вынуждена отойти для перестроения. Этот выигрыш в 20 минут времени позволил Кутузову перебросить с правого фланга последние резервы.
Эхо Бородина
К вечеру 7 сентября Селенгинский полк, сведенный в один сводный батальон, снова стоял в линии. Когда Наполеон бросил в последнюю атаку на батарею Раевского свою Старую гвардию, селенгинцы пошли в свой последний бой.
Бородинская битва, как отмечал сам Кутузов, стала «вечным памятником мужества и отличной храбрости российских воинов». Мы привыкли мерить историю армиями и корпусами. Но сражения выигрываются не на картах в штабах, а на земле, где один русский пехотинец упирается штыком в бок французской лошади и не делает шаг назад.
Малоизвестный подвиг Селенгинского полка — это квинтэссенция русского характера в той войне. Это готовность к жертве без надежды на славу. В 1812 году русская армия противопоставила наполеоновской стратегии генерального сражения иную, более высокую форму борьбы — достижение победы через изматывание и сохранение боеспособности. И пока такие полки, как Селенгинский, могли останавливать кавалерийскую лаву ценой собственной гибели, Великая армия Наполеона была уже обречена. Она потеряла в тот день не просто 50 тысяч человек и 49 генералов, она потеряла свою маневренность и веру в непобедимость. А русская пехота, омытая кровью в тот сентябрьский день, доказала: русскую армию нельзя победить в поле, ее можно только убить до последнего человека. И даже тогда она не отступит.
