Пётр I был великим реформатором, строителем империи и гениальным полководцем. Но была у первого русского императора и другая, менее известная сторона — жестокий и неуёмный шутник. Его юмор был грубым, порой садистским, а жертвами становились не только шуты и карлики, но и ближайшие сподвижники. Смех при дворе Петра был не просто забавой, а грозным оружием власти, а шуты — не только источником потехи, но и инструментом психологического давления.
«Всешутейший собор»: пародия на Бога
Самым чудовищным порождением петровского «юмора» стал «Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор». Это была пародийная организация, созданная царём для развлечения и пирушек, но одновременно служившая инструментом психологического контроля над окружением. Во главе этого шутовского «патриархата» стоял «князь-папа» — сначала наставник царя Никита Зотов, затем другие вельможи. В «собор» входили первые лица государства: Лефорт, Меншиков, Апраксин, Ромодановский. Все они получали потешные, часто непристойные звания.
За отказ участвовать в этих шутовских увеселениях карали сурово — вплоть до высылки в Сибирь. Современники были настолько шокированы кощунством, что Пётр остался для них Антихристом. И это не случайно: «собор» был жестокой пародией на церковь. Устраивались пьяные «крестные ходы», «славления» и пародии на церковные праздники. Особо прославилась свадьба 70-летнего князя-папы Никиты Зотова в январе 1715 года. Пётр лично расписывал наряды гостей, отбирал самых тяжелых заик для приглашений. В церковь и из церкви процессия шла под звуки трещоток и пузырей с горохом. Для многих это было глумлением над святым саном.
Балакирев: шут, который мог всё
Самым известным шутом Петра был Иван Алексеевич Балакирев. О его остроумии ходили легенды. Когда Пётр спросил о народной молве про новую столицу, Балакирев ответил: «С одной стороны море, с другой — горе, с третьей — мох, а с четвертой — ох!».
Однако даже любимый шут не был застрахован от царского гнева. Однажды на балу сын Петра повздорил с Балакиревым и стал его бить. Шут дал сдачи. Пётр грозно произнёс: «Шут, ты ударил принца, и я должен тебя повесить!». В другой раз царь рассердился на шута и велел прогнать его со своей земли.
Но главное предназначение Балакирева было иным. Шуты при Петре выполняли важную роль — они говорили правду. Они высмеивали пороки и злоупотребления царских приближённых. Вельможи жаловались Петру на бесцеремонность шутов, на что царь отвечал: «Что вы хотите, чтобы я с ними сделал? Ведь они дураки!»
Лакоста: «Самоедский король»
Ян д’Акоста (Лакоста) был шутом европейского происхождения, выходцем из семьи евреев-марранов, бежавших из Португалии. Пётр держал его при себе «как орудие осмеивания грубых предрассудков и невежества». Лакоста знал Священное Писание, и Пётр любил вести с ним богословские споры.
За усердную службу царь пожаловал ему шутовской титул «Самоедского короля» и подарил безлюдный песчаный остров Соммерс в Финском заливе. Но даже такой ценный шут не мог избежать унижений. В 1719 году он поссорился с придворным лекарем Лестоком, который обольстил его дочь. Дело дошло до Петра, и Лесток был сослан в Казань. Однако сам факт, что шут вынужден был обращаться к царю для защиты чести своей семьи, говорит о его бесправном положении.
Тургенев и другие жертвы
Яков Фёдорович Тургенев носил шутовское звание «знатного воина и киевского полковника». Однажды он насмешил всех, выехав в зал на горбатой грязной свинье в чалме и татарском халате. В 1700 году Пётр лично сосватал ему невесту-дьячиху и велел сыграть шутовскую свадьбу. Шут не мог отказаться — он был собственностью царя.
Но самой страшной участи подвергались карлики. Пётр с детства привык к шутам и карликам, которые были неотъемлемой частью придворного быта. Он испытывал к ним «особенную страсть». Устраивались целые свадьбы лилипутов. На свадьбу царского шута Якима Волкова и карлицы со всей России свезли больше семидесяти карликов, по большей части бедных крестьян. Их привозили, словно диковинных зверей, и заставляли участвовать в унизительном спектакле.
«Потешные пожары» и жестокие розыгрыши
Особое «веселье» доставляли Петру так называемые потешные пожары. Их устраивали «веселия ради» в первый и последний дни апреля. Царь мог поджечь чей-то дом или дворец просто чтобы посмотреть на панику и суету. Однажды, в День дурака, он разыграл боярина, приказав ему явиться во дворец с бородой. Бедняга, недавно лишённый бороды по царскому указу, привязал к лицу овчину и приехал во дворец, прощаясь с жизнью. А там его встречали хохотом — это было первоапрельской шуткой.
В другой раз Пётр разыграл коменданта столицы генерала Башуцкого, заявив, что ночью украли памятник Петру Великому. Перепуганный генерал умчался на поиски, а вернувшись, доложил, что монумент на месте, и даже поставил к нему часового.
Смех как орудие власти
Пётр использовал смех как серьёзное оружие для борьбы с неугодными. В «Всешутейший собор» записывали бояр, которых царь хотел «приучить» к новым правилам. Их выставляли в смешном виде, заставляли участвовать в кощунственных обрядах, лишали привычного достоинства. Шутовской собор стал зеркалом петровских реформ: с одной стороны — карнавал и насмешка, с другой — жёсткая демонстрация того, кто в России главный. Даже из казни Пётр умел извлекать пользу: подходил к отрубленной голове и показывал придворным, где находится сонная артерия.
Шуты при Петре были не просто забавниками, а живыми символами его власти. Их унижение демонстрировало, что никто не может быть уверен в своём положении — ни боярин, ни вельможа, ни даже иностранный посол. Пётр I, который сам не проиграл ни одного сражения, воевал и со своими подданными — с помощью смеха, унижения и страха. И в этой войне жертвами становились все — и шуты, и те, кто над ними смеялся.
