Вопрос «откуда взялась ваша фамилия» в России почти всегда упирается в сословную принадлежность. Для дворянина ответ лежит в родословных книгах, для купца — в гильдейских списках, для крестьянина — в ревизских сказках, где его предок мог быть записан и вовсе без фамилии. Но есть в русской ономастике особая категория, которая ломает все привычные схемы: фамилии духовенства. Здесь фамилию не наследовали — её придумывали. Причём придумывали не родители, а ректор семинарии или смотритель училища. И придумывали так, что иные из этих фамилий звучат как маленькие поэмы. Разбираемся, как и зачем в России раздавали фамилии — и почему эта практика оказалась уникальной.
До фамилий: поп Василий и его безымянные дети
До середины XVIII века русское духовенство фамилий в современном смысле не имело. Священника называли по имени — «поп Василий», «отец Александр», иногда с добавлением прозвища или места службы: «Покровский поп Василий», то есть священник Покровской церкви . Никакой фамилии, передающейся от отца к сыну, не подразумевалось. Дети священников, если возникала необходимость их как-то обозначить, чаще всего получали фамилию Попов или Дьяконов — по сословной принадлежности отца, а не по его имени .
Ситуация начала меняться во второй половине XVIII века. Именно тогда в духовных учебных заведениях — училищах и семинариях — сложилась практика давать поступающим мальчикам фамилии. Причина была сугубо практической. В документах, списках учеников, ведомостях нужно было как-то различать десятки Иванов и Петров, у которых не было родового имени. Смотритель училища или ректор семинарии просто назначал фамилию — и она оставалась за мальчиком на всю жизнь .
Ректор как автор: от села до праздника
Главный вопрос, который возникает при взгляде на эти фамилии: чем руководствовались люди, их придумывавшие? Ответ, судя по сохранившимся свидетельствам, был разным — от практичности до откровенного творчества.
Самый простой и распространённый принцип — географический. Фамилию давали по селу, откуда происходил мальчик, или по реке, при которой стояло село. Отсюда многочисленные Белосельские, Красносельские, Великосельские, Обнорские . Фамилия Ундольский, которую получил сын священника Владимирской губернии, образована от села, где служил его отец . Это был своего рода способ зафиксировать происхождение человека в документе, не полагаясь на память.
Второй принцип — календарный. Фамилии давались по двунадесятым праздникам: Рождественские, Сретенские, Благовещенские, Успенские, Воздвиженские, Введенские, Покровские. Реже — по дням недели: Пятницкие, Субботины. Сохранился даже анекдот о смотрителе, который назвал семерых новоприбывших учеников последовательно по дням недели: Понедельников, Вторников и так далее .
Третий принцип — внешность или качества ученика. Красавин, Беловаров — такие фамилии давались реже, но давались. Здесь уже проглядывает личное отношение наставника к воспитаннику .
Латынь как инструмент: Сперанский, Фортунатов, Беневоленский
Но самым интересным и самым характерным для семинарской традиции был четвёртый принцип — использование латинского и греческого языков. Именно здесь фамилии приобретали тот самый «семинарский» колорит, по которому их узнают до сих пор.
Из латинских существительных рождались Агриколянские (от agricola — земледелец), Фортунатовы (от fortuna — судьба, удача), Минервины (от Minerva — богиня мудрости). Из прилагательных — Приоровы, Мелиоранские. Из глаголов — Беневоленские (от bene volens — благоволящий), Сперанские (от sperare — надеяться) . Греческая основа дала Сферина, Неофитова, Каллистова, Аристова .
Эта практика была не просто игрой в учёность. Латинский и греческий были языками богословия и науки, и фамилия на их основе сигнализировала о причастности к образованному сословию. Кроме того, модель на «-ский» считалась более «благородной»: такие фамилии встречались в княжеских родах — Вяземский, Трубецкой, Оболенский — и духовенство, перенимая эту форму, как бы поднимало свой статус в глазах общества .
Свобода, которая кончилась указом
Свобода в фамилиетворчестве имела неожиданные последствия. Братья, поступившие в одну и ту же семинарию, могли получить разные фамилии — и это не считалось чем-то из ряда вон выходящим. Известен случай, когда у священника Катанского два сына сохранили фамилию отца, а два других стали Садовым и Елеонским. У бесфамильного священника Никиты один сын получил фамилию Монастырев, другой — Амфитеатров . Историк церкви академик Евгений Голубинский вспоминал, как его отец, носивший фамилию Песков, не любил её и хотел дать сыну другую — и такие перемены были в порядке вещей .
Эта практика создавала хаос в документах. Люди, состоявшие в родстве, носили разные фамилии. Однофамильцы оказывались неродственниками. Генеалогические связи обрывались на глазах. В 1846 году Синод положил этому конец. Указ от 18 ноября 1846 года предписывал: «впредь никому в сем ведомстве не усвоялись фамилии произвольные, но чтобы по общему правилу дети сохраняли фамилии своих отцов» . Указ подтверждали в 1851 и 1857 годах, причём последний предписывал сыновьям бесфамильных отцов давать фамилии, образованные от имён отцов — так, чтобы они совпадали с отчествами .
Именно с этого момента «семинарские» фамилии перестали быть искусственными конструкциями и стали родовыми. То, что раньше придумывалось ректором для удобства учёта, превратилось в наследственное достояние.
Что осталось после
История раздачи фамилий — это история о том, как бюрократия породила целый пласт русской культуры. Семинарии нужны были списки, спискам нужны были имена, а именам — фамилии. И в этой серой канцелярской необходимости родились Сперанские и Беневоленские, Покровские и Рождественские, Амфитеатровы и Минервины.
Сегодня эти фамилии кажутся едва ли не более «русскими», чем Ивановы и Петровы, — хотя созданы они были по большей части из латинских и греческих корней людьми, которые просто выполняли свою работу. В этом, пожалуй, и заключается главный парадокс: русская фамилия не всегда означает русского предка. Иногда она означает лишь то, что мальчика вовремя записали в семинарию — и ректор оказался человеком с фантазией.
