Ленин создал собственный, ни на что не похожий язык ругани — яростный, изобретательный, местами физиологичный — и превратил его в политическое оружие такой убойной силы, что отголоски слышны до сих пор. Разберемся, как именно бранился Ильич, что из приписываемого ему — правда, а что — легенда, рожденная советским кино.
Воспитание против мата
Начнем с фундамента. Ленин вырос в семье директора народных училищ, действительного статского советника — среда, в которой нецензурная лексика была немыслима. И эта прививка оказалась пожизненной. Николай Валентинов, близко общавшийся с Лениным в эмиграции и оставивший одни из самых наблюдательных мемуаров («Малознакомый Ленин»), отмечал в нем черты вполне буржуазной аккуратности — в том числе и в речи. Максим Горький, друживший с Ильичем много лет и написавший о нем знаменитый очерк, вспоминал его речь как страстную, напористую, ироничную — но не грязную.
Предельной точкой устной экспрессии Ленина было вездесущее «черт»: «черт побери», «к чертовой матери», «ни черта не выйдет». В письмах это словечко мелькает десятками. Для человека, пославшего на слом целую империю, — почти пуритански.
Но был нюанс: бумага
Все меняется, когда Ленин берется за перо. Вот тут сдержанность заканчивается — и начинается стихия. Полное собрание сочинений в 55 томах — это, помимо прочего, огромный словарь брани: «сволочи», «мерзавцы», «подлецы», «идиоты», «болваны», «дурачье», «хамы», «прохвосты», «паразиты» рассыпаны по статьям и письмам с щедростью сеятеля.
Самый знаменитый — и стопроцентно документированный — образец физиологической лексики Ленина находится в письме Горькому от 15 сентября 1919 года (ПСС, том 51). Горький заступался за арестованных интеллигентов, и Ленин ответил отповедью, вошедшей в историю: интеллигенция, «лакеи капитала, мнящие себя мозгом нации», на деле «не мозг, а говно». Слово написано полностью, без отточий, и в академическое собрание сочинений вошло как есть. Для понимания масштаба: это писал глава государства — писателю с мировым именем.
Слово это у Ленина вообще не было случайным гостем: в письмах и заметках оно встречается неоднократно, наравне с «дрянью» и «гадостью». Обсценным в строгом лингвистическом смысле оно не является, но от изящной словесности отстоит, согласимся, далековато.
«Архискверный Достоевский» и фирменная приставка
У ленинской ругани был свой узнаваемый почерк — знаменитая приставка «архи-». Оппоненты у него «архиреакционны», их доводы «архиглупы», положение «архиважно». Самый колоритный пример — из письма Инессе Арманд 1914 года о романе Винниченко: «Ерунда и глупость!.. Архискверное подражание архискверному Достоевскому» (ПСС, том 48). Одной фразой — и модному беллетристу, и классику.
Достоевскому от Ильича доставалось регулярно: по воспоминаниям управделами Совнаркома Владимира Бонч-Бруевича, «Бесов» Ленин аттестовал как «явно реакционную гадость», прибавляя, что на «эту дрянь» у него нет свободного времени. Литературная критика в жанре приговора — тоже часть ленинского бранного арсенала.
Иудушка, ренегат и хвостисты: ругань как система.
Отдельный жанр — политические клейма. Ленин был гениальным мастером оскорбительного ярлыка, который прилипал к жертве навсегда. Статья 1911 года «О краске стыда у Иудушки Троцкого» подарила языку формулу «Иудушка Троцкий» — отсылку к щедринскому Иудушке Головлеву, понятную каждому читающему современнику. Каутский после 1918 года навеки стал «ренегатом» — заголовок «Пролетарская революция и ренегат Каутский» работал как тавро. Меньшевики ходили в «социал-предателях» и «лакеях буржуазии», умеренные — в «хвостистах» (плетущихся в хвосте событий), а зазнавшиеся партийцы получили от Ильича изобретенное им словцо «комчванство».
Тут важно понять механику. Ленинская брань — не срыв и не слабость, а осознанная полемическая технология. В работе «Что делать?» и десятках статей он сознательно «сдвигал» язык дискуссии: оппонента следовало не опровергнуть, а уничтожить, выставить смешным, продажным, ничтожным. Грубость была дозированной и адресной. Показательно, что в личном общении Ленин мог быть сама любезность с тем, кого вчера печатно смешивал с грязью, — и искренне удивлялся обидам: это же полемика, ничего личного.
Пометки на полях: Ильич наедине с текстом
Особое удовольствие для историка — ленинские маргиналии. Читая книги и документы, он покрывал поля оценками, не предназначенными для чужих глаз, и вот там градус повышался: «дурак», «мерзавец», «вздор», «чепуха», «ха-ха!», «идиотский». Эти пометки сохранились и опубликованы в «Ленинских сборниках» — и они, пожалуй, честнее всего показывают темперамент автора. Человек, в одиночестве спорящий с книгой при помощи слова «болван», — это уже не риторическая стратегия, это характер.
Сюда же — эпистолярные вспышки послереволюционных лет, когда раздражение Ленина выплескивалось в письмах и телеграммах формулами «сволочь», «безобразие», «свинство», «расстрелять мерзавцев». Последнее, впрочем, выводит нас за пределы лингвистики — и напоминать об этом контексте необходимо: ленинское слово в 1918–1921 годах слишком часто имело продолжение в виде дела.
Главный миф: «политическая проститутка»
Самое знаменитое «ленинское» ругательство — «политическая проститутка» — в таком виде в 55 томах его сочинений отсутствует. Слово «проститутка» в политическом смысле Ленин действительно употреблял (в его текстах встречаются «проститутки капитализма» и подобные обороты), но чеканная формула, которую все мы «помним», закрепилась в массовом сознании благодаря советскому кинематографу 1930-х годов и позднейшей публицистике, охотно вкладывавшей ее в уста вождя. Классический случай: фраза настолько «в стиле» человека, что становится его апокрифом.
Та же судьба у «полезных идиотов»: выражение гуляет по миру с ярлыком «сказал Ленин», однако в его сочинениях этой формулы нет, что давно установлено исследователями цитат. Ленину вообще феноменально везло на приписанные афоризмы — от «кухарки, управляющей государством» (у него в «Удержат ли большевики государственную власть?» смысл ровно противоположный) до бесчисленных «цитат» из интернета.
