Осенью 1863 года жители Нью-Йорка и Сан-Франциско наблюдали картину, которую ещё за год до того сочли бы фантастикой: на рейдах двух главных американских портов встали две русские военные эскадры. Балы, овации, восторженные передовицы, тосты за «дружбу двух великих народов» — Америка встречала моряков Александра II как спасителей. С тех пор в исторической публицистике прочно живёт красивая формула: русский флот спас США от британской интервенции и уберёг Линкольна в самый чёрный час. Формула эффектная — но, как это часто бывает, реальность сложнее и, честно говоря, интереснее.
Два изгоя на одной планете
Начнём с контекста, без которого вся история рассыпается. Начало 1860-х — редкий момент, когда Россия и США оказались в положении почти зеркальном. Обе державы переживали внутренний кризис, и обеим грозило вмешательство одних и тех же европейских игроков — Англии и Франции.
В Америке шла Гражданская война, и Лондон с Парижем открыто симпатизировали рабовладельческому Югу: британские верфи строили конфедератам рейдеры вроде знаменитой «Алабамы», а вопрос о дипломатическом признании Ричмонда несколько раз всерьёз обсуждался в европейских столицах. Особенно остро — после «дела „Трента“» в конце 1861 года, когда северяне сняли с британского пакетбота двух эмиссаров Конфедерации и Англия оказалась на грани войны с Вашингтоном.
Россия же в 1863 году получила свой кризис — Польское восстание. Англия, Франция и Австрия обрушились на Петербург с дипломатическими нотами, требуя уступок по польскому вопросу. Весной и летом 1863-го в воздухе отчётливо запахло повторением Крымской войны — новой коалицией против России. Свежа была и память о главном уроке той войны: русский флот, запертый противником в своих базах, бесполезен.
Так две страны, каждая под давлением Лондона и Парижа, естественным образом потянулись друг к другу. Госсекретарь Уильям Сьюард и русский посланник Эдуард Стекль прекрасно понимали взаимную выгоду этой «дружбы от противного».
Зачем на самом деле пошли эскадры
Теперь — главный пункт, по которому научная история давно разошлась с легендой. Ещё в 1915 году американский историк Фрэнк Голдер, работавший с русскими архивами, показал в ставшей классической статье «Русский флот и Гражданская война»: экспедиция задумывалась в Петербурге прежде всего как решение собственной, русской стратегической задачи. Отечественные исследователи, детально изучавшие сюжет по документам Морского министерства, эту картину подтверждают.
Логика управляющего Морским министерством Николая Краббе, доложившего план Александру II летом 1863 года, была прозрачна. Если из-за польского кризиса начнётся война с Англией, Балтийский флот повторит судьбу Черноморского в Крымскую кампанию — окажется заперт и обречён. Но если заранее вывести боеспособные крейсерские силы в океан, они повиснут над британскими коммуникациями. Торговля — кровеносная система Британской империи; угроза рейдерской войны на морских путях была тем немногим, чем континентальная Россия могла всерьёз давить на владычицу морей. Американские порты подходили для базирования идеально: единственная крупная дружественная гавань по ту сторону Атлантики, уголь, ремонт, радушный приём.
Итак, в сентябре 1863 года в Нью-Йорк пришла Атлантическая эскадра контр-адмирала Степана Лесовского — фрегаты «Александр Невский», «Пересвет», «Ослябя», корветы «Варяг» и «Витязь», клипер «Алмаз». Почти одновременно в Сан-Франциско встала Тихоокеанская эскадра контр-адмирала Андрея Попова. Переходы были проведены скрытно и стали неприятным сюрпризом для британского Адмиралтейства: русские крейсеры оказались в океане до всякой блокады.
Что увидела Америка
Американцы же увидели в этом ровно то, что хотели увидеть. Север переживал тяжелейший год: да, летом были Геттисберг и Виксберг, но война не думала кончаться, в Нью-Йорке только что отгремели кровавые призывные бунты, а угроза европейского вмешательства никуда не делась. И тут — русский флот. Единственная великая держава Европы, ни дня не колебавшаяся в поддержке Союза, прислала корабли прямо в американские гавани.
Приём был оглушительный. Балы в честь офицеров, парад на Бродвее, депутации, речи; супруга Линкольна Мэри Тодд посетила русский фрегат. Газеты Севера писали о русских моряках с восторгом, граничившим с обожанием. Никто в Вашингтоне не питал иллюзий насчёт мотивов Петербурга — Сьюард и военно-морской министр Гидеон Уэллс были прагматиками, — но политический эффект от этого не уменьшался: со стороны, из Лондона и Парижа, картинка выглядела как демонстрация русско-американской близости, почти союза.
И это работало. Оценить «сдерживающий эффект» эскадр в точных величинах невозможно — история не ставит контрольных экспериментов, — но фактом остаётся то, что после осени 1863 года разговоры о европейском вмешательстве в американские дела пошли на убыль. Как и польский кризис, к слову, разрешился без войны: коалиция против России так и не сложилась.
Был ли «спасён» Вашингтон?
Современная историография, и американская, и российская, сходится в нескольких пунктах.
Первое. Никакого секретного союзного договора, никаких запечатанных пакетов с приказом «вступить в бой за Линкольна», о которых любила писать публицистика начала XX века, не существовало — документальных следов этому не найдено. Инструкции Лесовскому и Попову касались действий на случай войны России с европейскими державами, прежде всего крейсерской войны против британской торговли.
Второе. К осени 1863 года пик реальной угрозы британского вмешательства был уже позади: самым опасным моментом историки считают конец 1862 года, когда кабинет Пальмерстона всерьёз обсуждал посредничество между Севером и Югом. От прямой интервенции Лондон удержали в первую очередь собственные расчёты — нежелание воевать за рабовладельцев после прокламации Линкольна об освобождении рабов, зависимость от северного зерна, риски для Канады.
Третье — и его нельзя вычёркивать, увлёкшись развенчанием. Визит эскадр был вовсе не пустым жестом. Он материально усложнял Англии любое силовое решение — и по американскому, и по польскому вопросу. Шесть крейсеров в Нью-Йорке и эскадра в Сан-Франциско означали: в случае войны британское судоходство немедленно получает рейдерскую угрозу на двух океанах. Это был классический ход сдерживания — и он достиг цели без единого выстрела. А политически визит закрепил уникальные для XIX века отношения двух стран: та самая атмосфера доверия, которая четырьмя годами позже сделала возможной сделку по Аляске — её, кстати, готовили во многом те же люди, Сьюард и Стекль.
Так что корректная формула звучит примерно так: русский флот не «спас» США в том смысле, что не отбил уже идущую интервенцию, — но стал весомой гирей на весах, окончательно склонивших Лондон и Париж к невмешательству. И одновременно решил собственную задачу России, элегантно обратив слабость в силу.
Судьбы кораблей и людей
Американцы же увидели в этом ровно то, что хотели увидеть. Север переживал тяжелейший год: да, летом были Геттисберг и Виксберг, но война не думала кончаться, в Нью-Йорке только что отгремели кровавые призывные бунты, а угроза европейского вмешательства никуда не делась. И тут — русский флот. Единственная великая держава Европы, ни дня не колебавшаяся в поддержке Союза, прислала корабли прямо в американские гавани.
Приём был оглушительный. Балы в честь офицеров, парад на Бродвее, депутации, речи; супруга Линкольна Мэри Тодд посетила русский фрегат. Газеты Севера писали о русских моряках с восторгом, граничившим с обожанием. Никто в Вашингтоне не питал иллюзий насчёт мотивов Петербурга — Сьюард и военно-морской министр Гидеон Уэллс были прагматиками, — но политический эффект от этого не уменьшался: со стороны, из Лондона и Парижа, картинка выглядела как демонстрация русско-американской близости, почти союза.
И это работало. Оценить «сдерживающий эффект» эскадр в точных величинах невозможно — история не ставит контрольных экспериментов, — но фактом остаётся то, что после осени 1863 года разговоры о европейском вмешательстве в американские дела пошли на убыль. Как и польский кризис, к слову, разрешился без войны: коалиция против России так и не сложилась.
Был ли «спасён» Вашингтон?
Современная историография, и американская, и российская, сходится в нескольких пунктах.
Первое. Никакого секретного союзного договора, никаких запечатанных пакетов с приказом «вступить в бой за Линкольна», о которых любила писать публицистика начала XX века, не существовало — документальных следов этому не найдено. Инструкции Лесовскому и Попову касались действий на случай войны России с европейскими державами, прежде всего крейсерской войны против британской торговли.
Второе. К осени 1863 года пик реальной угрозы британского вмешательства был уже позади: самым опасным моментом историки считают конец 1862 года, когда кабинет Пальмерстона всерьёз обсуждал посредничество между Севером и Югом. От прямой интервенции Лондон удержали в первую очередь собственные расчёты — нежелание воевать за рабовладельцев после прокламации Линкольна об освобождении рабов, зависимость от северного зерна, риски для Канады.
Третье — и его нельзя вычёркивать, увлёкшись развенчанием. Визит эскадр был вовсе не пустым жестом. Он материально усложнял Англии любое силовое решение — и по американскому, и по польскому вопросу. Шесть крейсеров в Нью-Йорке и эскадра в Сан-Франциско означали: в случае войны британское судоходство немедленно получает рейдерскую угрозу на двух океанах. Это был классический ход сдерживания — и он достиг цели без единого выстрела. А политически визит закрепил уникальные для XIX века отношения двух стран: та самая атмосфера доверия, которая четырьмя годами позже сделала возможной сделку по Аляске — её, кстати, готовили во многом те же люди, Сьюард и Стекль.
Так что корректная формула звучит примерно так: русский флот не «спас» США в том смысле, что не отбил уже идущую интервенцию, — но стал весомой гирей на весах, окончательно склонивших Лондон и Париж к невмешательству. И одновременно решил собственную задачу России, элегантно обратив слабость в силу.
Судьбы кораблей и людей
У этой истории есть и человеческое измерение, о котором стоит сказать. Русские моряки провели в Америке около семи месяцев — до весны 1864 года, когда польский кризис окончательно выдохся и эскадры отозвали домой. За это время они успели не только танцевать на балах. Когда в Сан-Франциско вспыхнул большой пожар, моряки эскадры Попова участвовали в его тушении — эпизод, который город помнил десятилетиями.
Любопытны и отдельные биографии. На клипере «Алмаз» гардемарином служил Николай Римский-Корсаков — будущий великий композитор; американские впечатления он позже вспоминал в «Летописи моей музыкальной жизни». А флагман Лесовского «Александр Невский» стал одним из символов этой экспедиции — портреты русских офицеров с него печатала американская пресса.
Память о визите оказалась на редкость долгой. В 1871–1872 годах Америку с триумфом объезжал великий князь Алексей Александрович; в риторике русско-американских отношений «дружба 1863 года» звучала вплоть до начала XX века — и даже когда отношения испортились, легенда о «флоте, спасшем Союз», продолжала жить своей жизнью, обрастая красочными подробностями.
