Судьбы бывших полицаев в послевоенном СССР оказались крайне неоднородными. Те, кто участвовал в расстрелах, пытках и облавах на партизан, получали высшую меру или длительные сроки каторги. Но многие, занимавшие лишь низовые вспомогательные должности, избежали сурового наказания. Часть бывших полицаев подделывала документы, присваивала статус ветеранов войны, меняла место жительства и благополучно «исчезала» — некоторые даже доживали до старости как «уважаемые советские граждане». Однако срок давности к ним не применялся: КГБ и народные мстители продолжали искать их и в 1960-е, и в 1970-е, и позже.
Правовая рамка: кого и как преследовали
19 апреля 1943 года Президиум Верховного Совета СССР издал ключевой указ, разделивший пособников оккупантов на две категории: «изменники Родины» и «пособники».
К «изменникам» относились: добровольно перешедшие на сторону врага военнослужащие, командный состав полиции и военных формирований оккупантов, рядовые полицаи, участвовавшие в расстрелах и пытках, бургомистры, сотрудники гестапо и агенты. К «пособникам» — старосты, рядовые полицаи, не участвовавшие в расправах, низовые чиновники немецкой администрации, лица, занимавшиеся сбором продовольствия для оккупантов.
Наказания различались радикально. «Изменников» ждала виселица (намеренно избранная как зеркало нацистских казней партизан) либо каторга от 15 до 20 лет. «Пособников» обычно после фильтрации отправляли в спецпоселение на шесть лет, а то и вовсе на завод или в армию.
Но юридическая размытость порождала огромный разброс в правоприменении. Военные трибуналы, решая, кто перед ними — «изменник» или «пособник», — нередко опирались не на твёрдые доказательства, а на доносы местных жителей, признания, выбитые на допросах, и даже личную неприязнь. Исследователи отмечают: многие доносы были «выбиты на допросах под пытками или сфабрикованы соседями из мести».
Три пути судьбы
Забытые «мелкие сошки». Значительная часть тех, кто служил старостой, низовым полицаем, переводчиком или техническим работником, после проверки не получала наказания. В ноябре 1943 года Верховный суд СССР дополнительно разъяснил: лица, помогавшие партизанам, саботировавшие немецкие приказы, а также врачи, учителя, агрономы и другие специалисты, занимавшиеся профессиональной деятельностью, уголовной ответственности не несут.
Это означало: человек, прослуживший год в полиции, но не участвовавший ни в одном насилии, мог отделаться спецпоселением и через шесть лет вернуться к нормальной жизни.
Те, кто присвоил чужое имя
Для тех, кто действительно запятнал себя кровью, но сумел скрыть личность, самой горькой иронией становилась судьба уважаемого советского гражданина.
Павел Алексашкин командовал полицейским карательным отрядом в Белоруссии. После войны он получил небольшой срок лишь за «службу у немцев», потому что сумел скрыть реальную деятельность своего отряда. Выйдя на свободу, он переехал в Ярославскую область, выдал себя за ветерана Великой Отечественной войны, получал все ветеранские льготы, был награждён орденами и медалями, и его приглашали в школы рассказывать детям «о своём боевом пути» — он без стыда присваивал чужие подвиги. Правда вскрылась лишь тогда, когда органам безопасности понадобились его показания и они отправили запрос по месту жительства.
Другой случай — Алексей Майборода, полицай из Харьковской области. После войны переехал в Донецкую область, сменил имя, отчество и год рождения. Он неоднократно получал награды за рационализаторские предложения, имел значок «Почётный донор», ежегодно сдавал по три-четыре литра крови, женился, завёл детей. Арестовали его только после того, как его опознал свидетель.
Валентин Скрипкин, бывший таганрогский футболист, вступил в зондеркоманду СС, участвовал в сотнях карательных операций, вывозил вещи убитых домой целыми вагонами. После войны американцы передали его СССР, где на допросах он признал лишь «поездку к немцам на заработки» и получил всего несколько лет. Вернувшись из колымского лагеря, он работал на таганрогском хлебозаводе, женился. Разоблачили его только в начале 1960-х, приговорили к расстрелу. На суде он произнёс: «Попал в свиное стадо — сам стал свиньёй».
Те, кого настигла народная месть
Помимо официального преследования существовала неофициальная расправа. Исследования послевоенной Белоруссии фиксируют: осенью 1944 года жители деревень стихийно избивали односельчан, обвинённых в работе на немцев. Власти иногда позволяли этому продолжаться день-два, и лишь потом арестовывали виновных.
Известен случай с украинским полицаем Бубело, которого нашли после войны на Волыни. Сначала он всё отрицал, пока при раскопках братской могилы не извлекли череп с длинной косой и лентой. Бубело упал на колени с криком: «Зося, моя Зося!» — он любил казнённую еврейскую девушку. Так он себя выдал.
Амнистия: кого выпустили
17 сентября 1955 года Президиум Верховного Совета СССР издал указ об амнистии. Все осуждённые по статье «пособничество» на срок до десяти лет освобождались, осуждённые на срок свыше десяти лет — получали сокращение срока вдвое. Лица, осуждённые за службу в немецких частях, полиции и спецформированиях, освобождались безоговорочно, а сосланные и высланные получали свободу.
Но в указе была железная оговорка: он не распространялся на карателей, осуждённых за расстрелы и пытки советских граждан. Тех, у кого руки были в крови, срок давности не защищал. КГБ продолжал поиск вплоть до 1980-х годов.
Судьба, которую не свести к одному итогу
У послевоенных полицаев не было единой судьбы. Кто-то прослужил в полиции несколько месяцев, был отправлен в спецпоселение и через шесть лет вернулся пахать землю. Кто-то командовал карательным отрядом, но выдал себя за ветерана, получал ордена и рассказывал школьникам «боевые истории». Кто-то отсидел десять лет в лагере и после освобождения не мог найти ни работы, ни жилья, попав в замкнутый круг «нет работы — нет жилья, нет жилья — нет работы». Кого-то опознали народные мстители, и он сломался у братской могилы.
Государственная машина дала «мелким сошкам» шанс начать жизнь заново, но так и не простила «крупных». Просто иногда она искала слишком медленно — и некоторые успевали прожить чужую жизнь до самой старости.
