Зимой 1941 года в немецких окопах под Москвой родилась легенда, пережившая войну: «сибиряки идут». Слухи о свежих дивизиях с Востока — рослых, невосприимчивых к морозу, стреляющих без промаха — деморализовали вермахт едва ли не сильнее самих контрударов.
Репутация, заработанная до 1941 года
Страх перед сибирскими полками появился не в Великую Отечественную. Он старше на четверть века.
В Первую мировую Сибирские стрелковые корпуса считались одними из лучших соединений русской армии. Под Лодзью в ноябре 1914-го и у Праснышa зимой 1915-го сибирские стрелки останавливали немецкие наступления в ситуациях, которые командование считало безнадёжными. Германские сводки того времени фиксируют то самое отношение, которое повторится в 1941-м: противник особо отмечал упорство сибирских частей в обороне и их привычку доводить дело до штыка.
Ещё раньше, в Русско-японскую, сибирские корпуса вынесли на себе основную тяжесть Мукдена и Ляояна. Иными словами, к началу Великой Отечественной «сибирская» репутация была уже готовым военным брендом — и в русской армии, и в памяти противника.
Откуда брались такие солдаты
Здесь нет мистики — есть социальная история. Сибирь не знала крепостного права. Её крестьянин был вольным колонистом, привыкшим рассчитывать на себя, свою семью и свою винтовку. Огромный процент мужского населения промышлял охотой: белковать в тайге ходили с детства, а промысловик, бьющий белку «в глаз», чтобы не портить шкурку, — это готовый снайпер, которого армии оставалось только переодеть.
Добавим суровый отбор самой средой. Сибирский быт — морозы под сорок, дальние переходы, тяжёлый физический труд — формировал выносливость, которую невозможно натренировать за полгода в учебном полку. Военные врачи призывных комиссий ещё в императорской армии отмечали, что сибирские новобранцы в среднем крепче и здоровее выходцев из центральных губерний.
Наконец, психология. Таёжный охотник привык действовать в одиночку или малой группой, терпеливо ждать, маскироваться, читать след. Это качества не парадного солдата, а разведчика, снайпера, штурмовика — тех военных специальностей, где сибиряки и дали наибольший процент знаменитых имён.
Осень 1941-го: Восток приходит на помощь Москве
Теперь — о главном эпизоде легенды. Осенью 1941 года, после того как разведка доложила, что Япония не планирует нападения на СССР в ближайшее время, Ставка начала переброску дивизий с Дальнего Востока и из Сибири на запад. Эти соединения имели то, чего катастрофически не хватало Красной армии первого военного полугодия: довоенную выучку, слаженность и кадровый костяк.
Их вклад в Московскую битву — не пропагандистское преувеличение. 32-я стрелковая дивизия полковника Виктора Полосухина, прибывшая с Дальнего Востока, в октябре 1941-го шесть дней держала Бородинское поле — второй раз в русской истории оно стало рубежом обороны Москвы. 78-я стрелковая дивизия Афанасия Белобородова, укомплектованная сибиряками и дальневосточниками, в ноябре намертво встала под Истрой; за стойкость она одной из первых получила гвардейское звание, став 9-й гвардейской. Под Юхновом и Тулой, у Дмитрова и Белого — везде в критических точках фронта документы фиксируют сибирские и уральские дивизии.
Немецкие свидетельства красноречивы. Генерал Гюнтер Блюментрит, начальник штаба 4-й армии, вспоминал о появлении под Москвой свежих сибирских соединений как о переломном моменте: солдаты, «для которых мороз был привычным делом», атаковали там, где немецкая пехота уже не могла держать оружие. Гейнц Гудериан связывал провал своего наступления на Тулу в том числе с вводом свежих дивизий с Востока.
Что здесь миф
А теперь — честная оговорка, без которой аналитика превращается в лубок. Современные военные историки, детально изучившие состав войск Московской битвы, вносят в легенду существенные поправки.
Во-первых, «сибирских» дивизий в строгом смысле — укомплектованных именно сибиряками — под Москвой было меньше, чем гласит молва. Значительная часть прибывших с Востока соединений была дальневосточными и забайкальскими, а пополнялись они призывниками со всей страны. Во-вторых, основную массу войск, оборонявших столицу, составляли отнюдь не сибиряки: Москву отстаивала вся страна, включая наспех сформированные дивизии народного ополчения, заплатившие за это страшную цену.
Немецкое же сознание работало просто: любой стойкий, тепло одетый, хорошо стреляющий солдат зимой 1941-го записывался в «сибиряки». Легенда росла сама — и, что характерно, советское командование не имело ничего против: деморализующий эффект слова «Sibirier» был вполне реальным оружием.
Так что корректная формула звучит так: сибирские и дальневосточные дивизии не «спасли Москву в одиночку», но стали ударным ядром обороны и декабрьского контрнаступления в его самых горячих точках. Это подтверждается боевыми документами — и этого достаточно, чтобы не нуждаться в преувеличениях.
Снайперская война: таёжная школа против вермахта
Если где-то сибирский вклад виден без всяких оговорок — это снайперское движение. Список лучших снайперов Красной армии читается как перепись сибирских и дальневосточных охотничьих районов.
Михаил Сурков, охотник-промысловик из Красноярского края, — 702 уничтоженных солдата и офицера противника, первый результат в РККА. Нанайский охотник Максим Пассар с Амура — 237 (посмертно Герой России). Эвенк Семён Номоконов из Забайкалья, «таёжный шаман», как звали его сослуживцы, — свыше 360, счёт вёл зарубками на трубке. Тувинские и бурятские, хакасские и алтайские стрелки составили целую плеяду: народы, где мальчик получал ружьё раньше, чем букварь, дали фронту готовых мастеров огня.
Немецкая пехота отвечала на это устойчивым фронтовым фольклором о «сибирских охотниках», от которых нельзя высунуть головы из траншеи. Здесь легенда и статистика совпадают полностью.
Психология: почему боялись именно их
Страх противника перед сибиряками имел несколько ясных причин, и все они рациональны.
Первая — зима работала на них. Там, где немецкая армия, не получившая вовремя зимнего обмундирования, теряла обмороженными десятки тысяч человек, сибирские части сохраняли боеспособность: валенки, полушубки, лыжи и — главное — привычка жить и работать на морозе.
Вторая — ближний бой. Множество немецких мемуаристов отмечают готовность сибирских частей доводить атаку до рукопашной, которой вермахт систематически избегал. Для солдата, воспитанного на огневом бое с дистанции, штыковая атака была психологическим шоком.
Третья — упорство в обороне. Формула «стоять насмерть» в исполнении дивизий Полосухина и Белобородова была не лозунгом, а тактической реальностью: позиции удерживались после потерь, при которых по всем уставам полагалось отходить.
