Школьная привычка делить языки на «простые» и «сложные» мало что объясняет. Сложность языка — величина не абсолютная, а относительная: она зависит от того, с какой стартовой площадки человек на него смотрит. Русскоязычному не нужно объяснять, что такое падеж и вид глагола, зато ему трудно услышать разницу между долгим и кратким гласным. Поэтому карта языковых трудностей для русского выглядит не так, как для американца или француза, и чтобы её составить, придётся отталкиваться не от учебников, а от грамматики.
Чем меряют трудность
Самая известная шкала принадлежит Институту дипломатической службы США (FSI), который десятилетиями обучает дипломатов и фиксирует, сколько часов уходит на достижение рабочего уровня. Для носителей английского европейские языки распределены по трём категориям: романские и скандинавские — около 600–750 часов, немецкий — 900, остальные, включая славянские, балтийские, греческий, албанский, венгерский, финский и эстонский, — 1100 часов. Это полезная таблица, но к русскоязычному она применима с оговорками: там, где американец видит стену, русский иногда видит знакомый двор.
Собственной сопоставимой статистики для носителей русского нет — ни Минобрнауки, ни крупные языковые школы таких замеров систематически не публиковали. Остаётся опираться на типологию: Всемирный атлас языковых структур (WALS), который собирает Институт эволюционной антропологии Макса Планка, позволяет сравнить, сколько в языке признаков, с которыми русскоязычный раньше не сталкивался. Чем таких признаков больше, тем выше барьер.
Венгерский: чужой среди соседей
Венгерский занимает первое место почти во всех рейтингах, и типология это подтверждает. Он принадлежит к уральской семье и не состоит в родстве ни с одним из языков вокруг себя. Общий словарь с русским сводится к нескольким десяткам славянских заимствований вроде szerda («среда») и asztal(«стол»), которые венгры позаимствовали ещё в IX–X веках.
Главная трудность — агглютинация. Там, где русский меняет окончание, венгерский нанизывает на корень цепочку суффиксов, каждый из которых отвечает за одно значение: házaimban — «в моих домах», где ház — дом, -ai- — множественное число, -m — мой, -ban — внутри. Падежей в стандартном описании восемнадцать, хотя часть лингвистов считает некоторые из них послелогами. К этому добавляется гармония гласных — суффикс меняет форму в зависимости от гласного корня — и два спряжения глагола: одно для случаев, когда объект определённый («я вижу эту книгу»), другое — когда неопределённый («я вижу книгу»). В русском такой категории просто нет, и мозг долго отказывается следить за ней автоматически.
Финский и эстонский: падежи, которые не помогают
Казалось бы, человеку с шестью падежами пятнадцать финских не страшны. На практике русский опыт здесь почти не работает. Финские падежи выражают не отношения между словами в предложении, а положение в пространстве: внутри, снаружи, на поверхности, с движением к объекту или от него. Шесть из пятнадцати — локативные, и русскоязычный, привыкший передавать это предлогами, долго ищет предлог там, где нужен суффикс.
Вторая ловушка — чередование согласных на стыке морфем: katu («улица») превращается в kadun («улицы»), tyttö («девочка») в tytön. Третья — отсутствие категорий, без которых русский не мыслит: в финском нет рода, нет будущего времени, нет глагола «иметь». Эстонский устроен похоже, но прибавляет свою особенность — три степени долготы звуков, которые различают смысл и на письме не обозначаются. Слово linna в зависимости от долготы согласного значит «города» или «в город».
Баскский: язык без родственников
Если искать в Европе язык, предельно далёкий от русского, это баскский. У него нет доказанных родственников вообще — ни в Европе, ни за её пределами, он пережил приход индоевропейцев и латынь и до сих пор живёт в Пиренеях. Для русскоязычного главная странность — эргативная конструкция: подлежащее переходного глагола стоит в особом падеже, а подлежащее непереходного совпадает по форме с дополнением. «Мальчик пришёл» и «мальчик увидел собаку» требуют от слова «мальчик» разных окончаний.
Вспомогательный глагол в баскском согласуется одновременно с субъектом, прямым и косвенным объектом — одна форма может означать «ты дал это мне», и такого спряжения европейские языки больше не знают. Баскский не входит в учебные программы FSI, поэтому точных часов на него нет, но среди лингвистов он давно считается эталоном непохожести на всё остальное на континенте.
Ирландский и валлийский: где слова меняются с начала
Кельтские языки ставят русскоязычного в тупик иначе. Он привык, что слово меняется на конце, а в ирландском и валлийском оно меняется на начале. После определённых слов начальный согласный смягчается или заменяется: валлийское cath («кошка») в сочетании «моя кошка» становится fy nghath, а «его кошка» — ei gath. Порядок слов в предложении — глагол, подлежащее, дополнение, что для русского уха звучит как перепутанная фраза. Нет слов «да» и «нет»: на вопрос отвечают, повторяя глагол. Предлоги спрягаются по лицам: ирландское agam, agat, aige — «у меня», «у тебя», «у него» — одно слово вместо двух.
Статистика FSI относит ирландский к той же тысяче с лишком часов, что и финский, но число изучающих его невелико, и материалов на русском почти нет. Это отдельная сложность, о которой грамматические таблицы молчат.
Где русскому легче, чем кажется
Здесь ранжирование для русскоязычного расходится с американским. Немецкий с четырьмя падежами и свободным порядком слов для русского заметно проще, чем для носителя английского, — сам принцип знаком. Исландский, который FSI считает трудным, устроен как старый германский язык с падежами, родами и склонением прилагательных — то есть по русской логике. Литовский и латышский — балтийские языки, ближайшие родственники славянских: ударение и интонации там непривычны, но склонение и много общих корней облегчают дело. Греческий знаком хотя бы алфавитом, от которого произошла кириллица, и общей с русским системой глагольных видов.
Славянские языки — польский, чешский, сербский, болгарский — кажутся лёгкими, но и у них есть ловушки. Польская и чешская фонетика требует переучиваться произносить привычные корни, а ложные друзья вроде чешского čerstvý («свежий») или польского zapomnieć («забыть») мешают до продвинутого уровня. Болгарский потерял падежи, зато обзавёлся постпозитивным артиклем и системой из девяти глагольных времён, включая пересказывательное наклонение для событий, которых говорящий не видел сам. Для русского это самая неожиданная трудность в родственном языке.
