Вопрос о еврейских именах в Советском Союзе — это не просто перечень красивых слов. Это история о том, как за несколько десятилетий целый народ прошёл путь от местечковых имён на идише до «нейтральных» русских форм, а затем — к почти полному забвению традиции. Имена оказались одним из самых чутких индикаторов ассимиляции: они менялись быстрее, чем язык, быстрее, чем кухня, быстрее, чем религия. И за каждым новым именем стоял выбор — остаться собой или стать незаметным.
От Мойши к Михаилу: логика замены
До революции еврейские имена в Российской империи были строго регламентированы. Религиозные институции контролировали наречение, и традиция требовала давать ребёнку имя в честь умершего родственника. Но с приходом советской власти ситуация изменилась радикально. Декреты первых лет позволили гражданам свободно менять имена, а религиозные институты лишились контроля над выбором имени для новорождённых . Это открыло шлюзы.
Первая волна перемен коснулась взрослых. Люди, носившие имена, которые в новой среде звучали «местечково» и вызывали насмешки, спешили избавиться от них. Мойша становился Михаилом, Хаим — Ефимом, Аврум — Аркадием . Логика была простой: найти созвучный русский аналог, который не выдавал бы происхождения. Мойша — Михаил, Натан — Анатолий, Барух — Борис, Лейб — Леонид, Гершель — Григорий . Это не было отказом от еврейства как такового — скорее, попыткой снять с себя ярлык, который в условиях нарастающего антисемитизма становился опасным.
Женские имена: перевод вместо созвучия
С женскими именами логика была иной. Здесь чаще работал не фонетический принцип, а смысловой перевод. Двейра становилась Верой (от «вера»), Рейзел — Розой (оба означают «роза»), Либа — Любовью, Меира — Еленой («светлая») . Иногда выбирались имена, начинавшиеся на ту же букву: Сара становилась Софьей, Хая — Кларой .
Исследовательница Светлана Амосова из Института славяноведения РАН, изучавшая эпитафии на еврейских кладбищах и объявления о смене имён в 1920–1930-е годы, отмечает: женщины меняли имена активнее мужчин, и в этом была своя логика. Женское имя на идише звучало более «экзотично» и сильнее бросалось в глаза в нееврейской среде. Мужское имя, даже традиционное, можно было «спрятать» за отчеством или уменьшительной формой. Женское — нет .
Русско-еврейский код: имена, которые стали «своими»
Постепенно сложился особый набор имён, которые сами евреи воспринимали как приемлемые, а окружающие — как «нормальные». Амосова называет его «русско-еврейским антропонимическим кодом» . В него вошли Александр, Борис, Аркадий, Михаил, Лев, Давид, Марк, Ефим, Захар, Наум, Лазарь. Некоторые из них (Александр, Борис) воспринимались как этнически нейтральные, другие (Марк, Моисей, Давид, Лев) маркировались как еврейские, но при этом не считались «местечковыми» .
Показательно, что имя Александр было популярно у евреев задолго до революции — существовала талмудическая легенда о том, что Александр Македонский пощадил Иерусалимский храм, и в его честь еврейские мальчики получали это имя . Борис же стал популярен как созвучие Баруху или Беру. Эти имена оказались «проходными» — они не резали слух и не вызывали подозрений.
Когда традиция вернулась — и снова ушла
Любопытно, что в 1920–1930-е годы многие еврейские семьи не стремились полностью отказаться от традиции. Они выбирали литературные формы еврейских имён — Исаак вместо Ицки, Моисей вместо Мойши, Соломон вместо Шломо . Это была своего рода компромиссная стратегия: имя оставалось еврейским по сути, но приобретало «культурную» форму. Тогда же появились и совсем новые имена — Владлен, Ленин, Революция — но у евреев они встречались реже, чем у русских, и чаще в партийной среде .
Перелом наступил после войны. Материалы ульяновского ЗАГСа показывают: если до 1970-х годов практически все евреи носили традиционные имена (Арон, Лейб, Давид, Абрам, Сара, Рахиль, Хая), то с 1970-х до 80% евреев стали носить русские имена — Игорь, Владимир, Михаил, Сергей, Андрей, Елена, Мария . Это уже не было сменой имени взрослым человеком. Это были имена, данные при рождении. Родители, сами выросшие с «проходными» именами, давали детям имена, которые не выделялись бы вообще.
Что это значит
История еврейских имён в СССР — это история компромисса, который с каждым поколением становился всё менее осознанным. Первое поколение меняло имена, чтобы выжить. Второе — давало детям «нейтральные» имена, чтобы не выделяться. Третье — просто не знало других. К 1980-м годам в крупных городах еврейский ребёнок с именем Мойше или Сара был редкостью, почти аномалией.
И всё же в этой истории есть один нюанс, который не даёт свести её к простой ассимиляции. Даже выбирая русские имена, евреи часто сохраняли связь с традицией через отчество. Амосова отмечает, что сочетания вроде «Лев Борисович», «Давид Маркович», «Анна Ефимовна» воспринимались как отчётливо еврейские именно благодаря отчеству . Имя можно было сменить, но отец оставался отцом. И в этом было что-то упрямое, не до конца поддающееся государственной машине.
Сегодня, когда в Израиле и в диаспоре снова набирают силу традиционные имена, советский период выглядит как провал в памяти длиной в несколько десятилетий. Но это был не провал, а цена. Цена за то, чтобы дети не слышали насмешек во дворе, чтобы можно было поступить в университет, чтобы не бросаться в глаза. Имена менялись не потому, что люди хотели забыть, кто они. А потому, что помнить было слишком опасно.
