Строго говоря, фамилий, которых не найти нигде, кроме Сибири, нет: люди переезжали, записывались в другие сословия, уходили на прииски и возвращались обратно. Но есть целые группы фамилий, которые родились именно за Уралом и до сих пор держатся там так густо, что по одной паспортной строке можно угадать родину человека. Владимир Никонов, крупнейший советский исследователь географии фамилий, объяснял это просто: фамилия закрепляет не то, кем человек был, а то, чем он отличался от соседей. В Сибири отличались иначе, чем в Костроме или Курске.
Фамилии-паспорта: откуда пришёл
Первый и самый надёжный признак сибирской фамилии — она отвечает на вопрос «откуда ты». Устюжанин, Вологжанин, Мезенцев, Пинегин, Важенин, Каргаполов, Сысолятин, Лузянин, Колмогоров, Вятчанин, Казанцев, Пермяков, Усольцев, Пермитин — это не просто перечень северных и приуральских мест. Это карта колонизации Сибири, записанная в людях.
Логика здесь обратная тому, что кажется на первый взгляд. В самом Устюге человека Устюжаниным не назовут — там все устюжане. Такое прозвище появляется только там, где выходец из Устюга оказался чужаком среди других чужаков, и соседи помечали его по родине. Исследователь уральских фамилий Алексей Мосин, изучивший переписи Верхотурского уезда XVII — начала XVIII века, показал, что такие «фамилии-катойконимы» массово возникали именно на новых землях: в Зауралье в первом же поколении переселенцев, а затем уже с готовой фамилией шли дальше на восток. Наталья Парфёнова, составившая словарь фамилий Зауралья XVI–XVIII веков по архивным источникам, фиксирует ту же картину по тобольским и тюменским документам.
Поэтому Мезенцевы, Пинегины и Важенины в Сибири — старожилы, а на Мезени, Пинеге и Ваге таких фамилий почти нет. Дальше процесс повторялся уже внутри Сибири: когда тобольские или тюменские крестьяне перебирались в Приенисейский край и дальше, появлялись Тобольцевы, Тюменцевы, Томиловы и Туринцевы. Фамилия работала как отметка о прописке, которую нельзя стереть.
Черных, Седых, Долгих: сибирское «чьих будешь?»
Второй маркер — окончание. Никонов в книге «География фамилий» нанёс на карту фамилии на -их и -ых и получил два чётких пятна: Центральное Черноземье и широкая полоса от Зауралья через Приангарье до Забайкалья. В остальной России Черных и Седых встречаются как редкость, а в сибирских волостях XVIII–XIX веков они могли составлять заметную долю жителей.
Происхождение этой формы Никонов объяснял через вопрос «чьих?» — то есть из какого семейства. Ответ «Черных» значил «из рода Чёрного», причём род понимался не как отец, а как весь двор, большая семья, тянувшая землю сообща. Таких семей в Сибири было особенно много: пашню поднимали артелью, несколько поколений жили под одной крышей, и прозвище закреплялось не за человеком, а за хозяйством.
Отсюда фамилии, почти не известные в европейской России: Крутых, Тонких, Горячих, Молодых, Гладких, Бурых, Больших, Косых, Лёгких, Толстых. Среди них есть и прямые следы сибирской сословной истории. Пашенных — от «пашенные крестьяне», категория земледельцев, обязанных обрабатывать государеву десятину; так сибирских хлебопашцев называли в документах XVII века, и слово это европейской Руси было чуждо. Фамилия сохранилась и сегодня встречается почти исключительно у потомков сибирских старожилов.
Имена чужих народов на русских людях
Третья группа — фамилии от названий сибирских народов. Тунгусов, Остяков, Калмаков, Киргизов, Татаринов — их носили русские, и объяснений этому несколько. Иногда прозвище получал казак или крестьянин, долго живший среди инородцев, торговавший с ними или взявший жену из их стойбища. Иногда это был след смешанного происхождения, которого в Сибири никто не стыдился. Иногда — просто внешность: тёмное лицо, узкий разрез глаз.
Важно, что сами слова были сибирскими. Калмаками в Приуралье и Западной Сибири называли не нынешних калмыков, а телеутов и других тюрков южной Сибири; в Поволжье так не говорили. Остяками русские звали хантов, тунгусами — эвенков. Фамилия Тунгусов до сих пор держится в Забайкалье и на Енисее, Остяков — в Приобье. Там, где этих народов не знали, таким фамилиям взяться было негде.
Чалдоны, варнаки и кержаки
Четвёртый пласт — сибирская лексика, которой не было в словаре московского или рязанского мужика. Варнак — так в Сибири звали беглого каторжника, человека с клеймом. Даль помечает слово как сибирское, и фамилия Варнаков встречается прежде всего за Уралом. Кержак — старовер, выходец с реки Керженец в Нижегородском крае; на Урале и в Сибири так называли всех старообрядцев, и фамилия Кержаков разошлась именно оттуда. Чалдон — сибирский старожил; происхождение слова до сих пор спорят, но то, что оно родилось в Сибири, не оспаривает никто, и Чалдоновы в России почти все сибирского корня.
Сюда же относятся фамилии от сибирских названий животных, снаряжения, построек — того, чем жил человек в тайге, а не на пашне. Таких фамилий меньше, и они менее надёжны как признак: охотничьи словечки гуляли по всему Северу. Но в совокупности с другими они дают ту самую сибирскую «интонацию» в списке жителей, которую Никонов замечал, работая с переписями: за Уралом не было одной господствующей фамилии, как Иванов в центре, Попов на Севере или Кузнецов на юго-востоке. Сибирь собрала всех и перемешала, а сверху положила свой слой.
Сибиряковы, Ремезовы, Распутины
Есть и обратный пример — фамилия Сибиряков. Казалось бы, её должны носить те, кто уехал из Сибири в Россию и там получил прозвище по родине. Но самые известные Сибиряковы — иркутские купцы и золотопромышленники, из которых вышел Александр Сибиряков, снарядивший экспедицию Норденшельда и давший имя ледоколу. Их род несколько поколений жил в Иркутске: прозвище закрепилось не за эмигрантом, а за человеком, который сам сознавал себя сибиряком и которого так называли соседи, пришедшие позже.
Старожильческие тобольские и иркутские роды имели и собственные, ни на что не похожие фамилии. Семён Ремезов, составивший в начале XVIII века первый атлас Сибири, принадлежал к служилому тобольскому роду, известному с 1620-х годов. Фамилию Распутин носила тобольская крестьянская семья из села Покровского задолго до того, как её прославил старец при царской семье; в Тобольской губернии она была обычной. Валентин Распутин, иркутский писатель, ей не родня — просто тот же сибирский пласт.
Что осталось сегодня
Советские переселения и стройки сильно размыли карту: Черных и Седых сегодня можно встретить в любом городе страны. Но исследования последних десятилетий — от словаря Парфёновой до работ Мосина по Уралу — подтверждают никоновский вывод. Если взять районные телефонные книги или списки избирателей в Тюменской, Томской, Иркутской областях и Забайкалье, доля фамилий на -их/-ых, фамилий-катойконимов и фамилий от сибирских этнонимов в несколько раз превышает среднероссийскую. Это не отдельные уникальные фамилии, а устойчивый набор, которого в Твери или Орле не бывает.
Сибирская фамилия — это, в сущности, сжатая биография рода. Устюжанин говорит, откуда пришёл прадед. Пашенных — чем он занимался и кому был должен. Тунгусов — с кем жил бок о бок. Варнаков — каким путём попал за Урал. На европейской Руси фамилии чаще отвечали на вопрос «чей сын», а в Сибири — «кто ты и как здесь оказался». Потому и звучат они иначе.
