Официального рейтинга сложности языков «для русских» не существует. Самая цитируемая шкала в мире — классификация Института зарубежной службы Госдепартамента США (FSI), которая делит языки на категории по числу учебных часов до рабочего владения. Но составлена она для англоязычных дипломатов, и русский там сам стоит в тяжёлой группе — около 1100 часов.
Значит, механически переносить её на нас нельзя. Придётся считать иначе: через типологическую дистанцию — сколько в чужом языке устроено не так, как в родном. И здесь картина получается своя, местами неожиданная.
Почему падежи нас не пугают
Англоязычный студент приходит в ужас от финских пятнадцати падежей и венгерских восемнадцати. Русский на это только пожимает плечами: сама идея, что слово меняет окончание в зависимости от роли в предложении, ему знакома с детства. То же с глагольным видом — совершенным и несовершенным, — который для европейца мучителен, а для нас автоматизм.
Зато нас подстерегают другие вещи. Артикли — категория, которой в русском нет вовсе, и научиться чувствовать разницу между «a» и «the» сложнее, чем выучить любое склонение. Фиксированный порядок слов, который в английском несёт смысл, тогда как у нас он свободен. И тоны — то, к чему русское ухо не готово в принципе.
Отсюда простое правило: для носителя русского сложнее всего не то, где много грамматики, а то, где грамматика построена на категориях, которых у нас нет.
Первое место: китайский
Он труден дважды, и оба раза по-настоящему.
Первое — тон. В путунхуа четыре тона плюс нейтральный, в кантонском — шесть (по традиционному счёту девять, с учётом «входящих» слогов). Для русского уха высота голоса — это эмоция: недоумение, ирония, вопрос. В китайском это часть слова, такая же обязательная, как согласный. Перестроить слух приходится с нуля, и на это уходят месяцы.
Второе — письмо. Иероглиф не сообщает звучания напрямую, поэтому память на чтение и память на смысл работают раздельно. Официальный «Перечень общеупотребительных нормированных иероглифов» 2013 года включает 8105 знаков, из которых 3500 отнесены к первому уровню — это тот минимум, что покрывает основную массу текстов. Даже 3000 знаков — годы систематической работы.
Утешение есть: грамматика китайского проста. Нет спряжения, склонения, рода, числа в привычном смысле. Но до этого утешения надо дожить.
Второе место: японский
FSI ставит японский в самую тяжёлую категорию и отдельно помечает как исключительно трудный даже на её фоне. Причин несколько.
Три системы письма одновременно: хирагана, катакана и иероглифы-кандзи, которых в официальном списке дзёё с редакции 2010 года — 2136. Мало того, один и тот же кандзи читается по-разному в зависимости от окружения: есть «китайские» чтения и «японские», и выбор диктуется не правилом, а словом.
Дальше — синтаксис, где глагол всегда в конце, а определения громоздятся перед определяемым словом, так что смысл фразы открывается только на последнем слоге. И наконец кэйго — система вежливости, где меняется не интонация, а сам глагол, в зависимости от того, кто вы собеседнику по служебной и социальной вертикали. Ошибка здесь не грамматическая, а поведенческая, и потому болезненная.
Третье место: арабский
Тут проблема, которой нет ни у китайского, ни у японского, — диглоссия. Литературный арабский, на котором пишут книги и ведут новости, в быту не звучит: в Каире, Дамаске и Рабате говорят на диалектах, различающихся настолько, что взаимопонимание не всегда полное. Выучив фусху, вы сможете читать газету и не сможете купить хлеб. Фактически придётся учить два языка.
Прибавьте письмо справа налево без обозначения кратких гласных — читать текст можно, только заранее зная слово. Прибавьте корневую морфологию: значение несёт трёхсогласный корень, а грамматика вставляется между согласными, и привычная опора на приставки и окончания рушится. И звуки — фарингальные, эмфатические, — которых в русской фонетике нет ни одного.
Четвёртое место: корейский.
Единственный из «большой четвёрки», где письмо не проблема: хангыль устроен логично и осваивается за несколько дней. Всё остальное компенсирует. Порядок слов зеркален русскому, глагол в конце. Развитая система речевых стилей, привязанная к возрасту и статусу собеседника. И огромный пласт лексики китайского происхождения, которую приходится запоминать отдельно от исконной.
Отдельная категория: языки со странной логикой
Сюда попадают те, что трудны не объёмом, а устройством.
Грузинский — собственный алфавит (мхедрули, с 2016 года в списке нематериального наследия ЮНЕСКО), сложнейший глагол, который одной формой указывает сразу на несколько участников действия, и расщеплённая эргативность: подлежащее меняет падеж в зависимости от времени глагола. Русскому это кажется вывернутым наизнанку.
Баскский — язык-изолят, родственников не имеющий вовсе. Эргативный строй, многоличное согласование, ни одного знакомого корня, за который можно зацепиться.
Венгерский и финский — не падежами страшны, а гармонией гласных и, в финском случае, чередованием согласных в основе. Плюс полная лексическая чужеродность: ни одного узнаваемого слова.
Навахо — язык, чья морфология глагола настолько нелинейна, что во Вторую мировую его использовали как готовый шифр.
Ловушка близких языков
И последнее, о чём редко говорят. Самая коварная трудность — не далёкий язык, а обманчиво близкий.
Болгарский кажется почти понятным, пока не выясняется, что падежей в нём практически нет, зато есть постпозитивный артикль и девять времён. Польский полон слов, которые звучат знакомо и значат другое: «uroda» — это красота, «sklep» — магазин. Сербский, чешский, украинский — везде своя коллекция ложных друзей, на которых учащийся спотыкается годами, потому что ошибку не замечает: ему кажется, что он всё понял.
