Русские и казаки — народы родственные, говорят на одном языке, молятся одному Богу. Казалось бы, и вкусы у них должны быть схожи. Но нет. Взгляды на женскую красоту, на то, какой должна быть настоящая женщина, у жителей «мужицкой» России и вольного казачьего Дона разнились кардинально. И разница эта — не просто эстетический каприз, а глубокое расхождение в укладе жизни, в отношении к свободе и в самом понимании женского достоинства.
Казачка: хозяйка, воин и красавица
Казачий быт веками складывался на границе, в постоянной тревоге и опасности. Мужчины уходили в походы на годы, оставляя дома женщин, которые вынуждены были брать на себя не только женские, но и мужские заботы. «В силу особенностей военного быта на Дону исторически вырабатывался особенный тип женщины — неустанной труженицы, смело и энергически принимающей на себя все труды мужчины, всюду поспевающей и все делать успевающей».
Она управляла хозяйством, пахала землю, косила сено, ухаживала за скотом. А когда враг подступал к станице, она бралась за оружие. Донская казачка «могла с лёгкостью управляться не только с приготовлением пищи, но и с боевым оружием» — хорошо стреляла из ружья и даже из пушки. Это была женщина-воин, женщина-хозяйка, женщина-защитница.
И внешность у таких женщин была соответствующая. Не случайно в станицах до сих пор помнят: казачка должна быть «стройной, статной, ухоженной, с уверенной походкой, с чувством собственного достоинства... гордая, женственная, обязательно сексуальная».
Исследователи отмечали их особую, запоминающуюся внешность, объясняя её «ядерной генной смесью»: веками казаки брали в жёны пленённых в походах персиянок, черкешенок и турчанок. Эта кровь и придавала казачкам ту самую яркость и стать, которой так восхищались путешественники.
Александр Ригельман, первый историк казачества, описывал женщин Дона как обладательниц «румяно-круглых лиц», тёмных густых волос и больших чёрных очей. Его современник Василий Сухоруков отмечал те же черты: «полные жизни щеки». Александр Дюма-старший, путешествовавший по Кавказу в конце 1860-х, увидел в казачках «русский овал лица, но стан стройный — стан женщины гористых стран».
При этом казачки не были замкнутыми и забитыми. В отличие от русских крестьянок, они обладали куда большей личной свободой. На праздниках им не возбранялось флиртовать, танцевать, пить вино и даже целоваться с парнями. Но при всей этой кажущейся вольности казачки свято блюли честь — потеря её была «сродни общественной смерти». «В отличие от русских-мужичек, женщины-казачки не стесняются своей эротичности, они могут кокетничать со знакомыми казаками из своей станицы, но никогда не допускают супружеских измен».
И уважение к женщине в казачьей среде было совсем иным, чем в крестьянской России. Этнографы отмечали: «у казаков мужья обходятся с женами ласковее, чем обыкновенно в России, и поэтому они веселее, живее, благоразумнее и пригожее».
Русская «баба»: работница и кормилица
В русской деревне всё было иначе. Здесь крестьянка была прежде всего работницей. «В русской деревне женщин оценивали в первую очередь по их способности работать». Идеалом была женщина дородная, рослая и крепкая — чтобы родить здоровых детей и выдержать непосильный крестьянский труд.
Князь Тенишев в начале XX века описывал крестьянский эталон красоты так: «плавная походка, скромный взгляд, высокий рост, густые волосы, полнота, круглота и румянец лица». Худоба считалась большим изъяном невесты вплоть до XX столетия. Дородность была признаком здоровья и жизненной энергии. Красивая крестьянка не должна была быть худышкой — у неё должен был быть свежий цвет лица, румянец, широкие бёдра. Это была красота здорового, сильного тела, способного к тяжёлому труду.
Но за этой внешней красотой стояла совсем иная судьба. Русская крестьянка была бесправна. Её могли выдать замуж против воли. «У знатных и зажиточных людей Московского государства женский пол находился взаперти, как в мусульманских гаремах». О какой личной свободе, о каком кокетстве могла идти речь?
Не случайно казаки никогда не называли своих женщин «бабами» — только «жинками». Слово «баба» считалось уничижительным, рабским. Своих женщин вольный казачий народ не желал называть терминами крепостничества. И это различие в обращении — не просто игра слов. Это глубинное различие в отношении к женщине как к личности.
Две правды, два мира
Разница в идеалах была не просто эстетической — она была сословной. На Дону русских крестьянок презрительно называли «мужичками». Женитьба на «мужичке» считалась для казака большим позором — и для него самого, и для всего его рода. Если такой казак погибал, никто его семье не помогал, даже родственники.
Но при этом турчанок и других представительниц неславянских народов казаки брали в жёны охотно. Парадокс? Отнюдь. Для казака важно было не происхождение само по себе, а то, каким человек был по духу. Турчанка, черкешенка, ногайка — они принимали православие, входили в казачью семью и становились полноправными казачками, разделяя и свободу, и тяготы этого вольного быта. «Мужичка» же несла в себе дух крепостной России — тот самый, от которого казаки бежали на Дон.
Вместо послесловия
«У казаков мужья обходятся с женами ласковее, чем обыкновенно в России» — эта фраза немецкого натуралиста Ивана Георги, сказанная в XVIII веке, как нельзя лучше отражает суть. У двух близких народов сложились две разные модели отношения к женщине. У русских — как к работнице и кормилице, у казаков — как к хозяйке, соратнице и, что немаловажно, личности.
Казачья женщина была свободнее, смелее, ярче. Она умела и хозяйство вести, и воевать, и любить. Именно такой образ — статной, гордой, с тёмными глазами и тёмной косой — и вошёл в легенды, именно такие женщины нравились казакам. А русская крестьянка с её румяными щеками, тяжёлой косой и дородной фигурой осталась для них «мужичкой» — женщиной, чья красота была неразрывно связана с крепостной неволей.
И в этом расхождении — вся драма русской истории: два народа, говорящих на одном языке, но смотрящих на мир и на женщину совершенно по-разному.
