Княжеские имена — под нож
Главный и самый удивительный запрет касался имён, которые мы сегодня считаем исконно русскими и даже гордимся ими. Среди казаков было не найти Игорей, Олегов или Глебов. Запретными считались и чисто княжеские имена: Святополк, Ярополк, Владимир и им подобные.
Почему же вольные люди с Дона так враждебно относились ко всяким там Игорям и Святославам? Ответ кроется в их отношении к власти. Казаки бежали на окраины империи от гнёта князей и бояр. Княжеские имена для них были символом угнетения, напоминанием о тех, от кого они ушли. Называть сына Владимиром или Ярополком значило нарекать его в честь врага, ставить под сомнение саму идею казачьей вольницы.
С опаской относились и к скандинавским именам — Аскольдам, Рогволдам, Турам. Они напоминали о варяжском происхождении княжеской власти, о том самом «призвании варягов», которое казаки не жаловали. Исключение составляли разве что имена, уже успевшие обруситься и потерять связь с княжеским родом.
Святцы — главный закон
При этом казаки были глубоко верующими людьми. Основным ориентиром для жителей донских и кубанских станиц служил православный календарь. Имя новорожденному чаще всего выбирал священник — в честь святого, память которого отмечалась в день рождения или крещения младенца.
Однако мнение родителей также играло важную роль. Первенца-сына было принято называть в честь деда по отцу. Благодаря этой традиции в казачьих семьях складывалась своеобразная «чехарда» имён: Иваны Григорьевичи сменялись Григориями Ивановичами, а Степаны Федоровичи — Фёдорами Степановичами. Младшие дети также часто получали имена в честь уважаемых родственников или членов общины.
Таким образом, у казаков сформировался свой собственный, довольно узкий круг популярных имён. Согласно переписям XVII–XVIII веков, наиболее распространёнными были Иван, Григорий, Василий, Фёдор, Семён, Степан, Андрей, Михаил и Пётр. Встречались и редкие антропонимы вроде Никандра, но княжеские имена остались «за бортом» их старинной антропонимики.
Мирские имена и прозвища
Помимо официальных, церковных имён, в казачьей среде были широко распространены так называемые мирские имена, напоминавшие прозвища. Как отмечал лингвист Леонид Щетинин в своей работе «Русские имена» (1972 год), эти имена можно встретить даже в официальных документах XVII–XVIII веков, где они нередко шли следом за календарными. Например: Андрей Дружина Карпов сын, Гринька Бык Павлов сын или Иван Тишина Тимошин.
Здесь мы видим отголосок древней славянской традиции, когда человек носил два имени — одно для Бога, другое для людей. Мирское имя могло быть связано с чертами характера («Тишина»), внешностью или даже профессиональными качествами. Оно было более живым и точным, чем казённое церковное имя, и часто именно оно оставалось в памяти потомков.
Щетинин обратил внимание ещё на одну особенность донской антропонимики: у казаков существовали многочисленные народные варианты церковных имён, часто образованные с применением уменьшительных суффиксов. Например, Ивана могли называть Ивашкой, Иванкой, Иванчиком или Иванцом, Михаила — Мишкой, Мишухой, Мишуткой или Михалем, а Григория — Гриней, Гринькой, Гришкой или даже Грицаком.
Особенно богатой на варианты оказалась судьба имени Семён. Другой специалист по ономастике, лингвист Алоис Назаров, насчитал целых шесть производных: Семенка, Сенка, Сенко, Семенко, Семка и Сенька. Впоследствии от каждого из этих вариантов были образованы разные фамилии — ещё одно свидетельство того, как тесно переплетались в казачьей культуре имя, прозвище и родовая память.
Почему именно эти имена?
Учёные до сих пор спорят о причинах такого странного, на первый взгляд, отношения к княжеским именам. Но большинство сходится на том, что это был акт сознательного противопоставления. Казаки бежали из-под княжеской власти, чтобы стать вольными людьми. Называть сына именем того, от кого ты бежал, было бы предательством собственной судьбы.
Кроме того, в казачьей среде царил дух равенства. Здесь не было князей и бояр — были атаманы, которых выбирали, и казаки, которые подчинялись им добровольно. Княжеские имена напоминали о ненавистной иерархии, о том, что один человек рождён повелевать, а другой — подчиняться. Для казака, который сам выбирал себе атамана и сам мог его сместить, такая идея была чужда.
Также, возможно, свою роль играла и простая практичность. В узком кругу популярных имён легче было разобраться, кто есть кто. Чехарда Иванов и Григориев создавала внутри общины свою систему координат, понятную и удобную для всех.
Имя как судьба
Для казака имя было не просто набором звуков. Это была судьба, закодированная в звуке. Назвать сына в честь деда — значило передать ему силу рода, его удачу и защиту. Назвать в честь святого — значит поставить под покровительство небесного заступника. А назвать княжеским именем — значило навлечь на себя гнев общины и, возможно, самого Бога.
Сегодня эти запреты кажутся нам архаикой. Мы называем детей Владимирами и Игорями, не задумываясь о том, что триста лет назад казак скорее дал бы сыну имя Иван или Григорий, чем Святослав или Олег. Но эта архаика — живая память о том, как наши предки выстраивали свой мир, защищали свою свободу и верили, что имя — это не просто слово, а ключ к судьбе человека. И этот ключ они предпочитали держать в своих руках, а не отдавать князьям и варягам.
