Русская деревня в представлении горожанина — это мир строгих нравов, где девичья честь ценилась превыше всего, а потеря её вела к вечному позору. Этнографы действительно записывали: «Девичью честь крестьяне ценят высоко». Но те же этнографы, приезжая в деревни, обнаруживали картину куда более сложную. Оказывается, существовали обстоятельства, при которых община закрывала глаза на то, что формально считалось грехом. И дело было не в снисходительности, а в суровой логике выживания.
Когда грех списывали на «поспешный отъезд»
Самый очевидный случай — солдатки. В XIX веке рекрутская повинность отрывала мужчину от семьи на двадцать пять лет. Женщина, вышедшая замуж в семнадцать, к двадцати одному оставалась одна — при живом муже, который мог не вернуться никогда. Община смотрела на таких женщин с пониманием. Рождение ребёнка «не в срок» списывали на то, что муж «поспешил с отъездом». Физиология брала своё, и деревня это признавала .
Этнографы, изучавшие Нижегородскую губернию, фиксировали: если замужняя женщина «гуляла» в отсутствие мужа, посторонние осуждали её не слишком строго. Это считалось делом мужа, а не общины. Когда муж возвращался и узнавал о «грехе», он мог побить жену, она кланялась ему в ноги и обещала больше не «гулять». После этого, под уговоры родни, он прощал. Не простить покаявшуюся жену считалось большим грехом и вызывало всеобщее осуждение .
Барская спальня как оправдание
Другой случай, когда девушка не считалась опороченной, — связь с помещиком. Здесь логика была простой: у крепостной не было выбора. Управляющий составлял список девушек к приезду барина, и отказаться было невозможно. В некоторых имениях существовала даже очередь в барскую опочивальню . Община воспринимала такую девушку не как блудницу, а как жертву обстоятельств. С неё не спрашивали за грех — спрашивали с того, кто её принудил.
«Чей бы бычок ни вскочил, а телятко наше»
Но самым интересным было отношение к добрачным связям в тех местностях, где строгость нравов ослабевала под влиянием отхожих промыслов. Этнографы отмечали: в торгово-промышленных селениях к «провинностям» девушек относились снисходительнее. Если девушка рожала ребёнка до свадьбы, его принимали в семью. В деревне говорили: «Чей бы бычок ни вскочил, а телятко наше» .
Более того, в некоторых губерниях целомудрие невесты вообще не входило в список главных достоинств. Корреспондент из Медынского уезда Калужской губернии писал: «Качества, которые крестьянами здесь ценятся в девушке-невесте: богатство (приданое), дородство, сила и способность к крестьянскому труду дома и в поле и, меньше всего, невинность. Имущественный достаток невесты, при выходе в замужество, часто покрывает отсутствие в ней целомудрия» . Потеря невинности, отмечал другой корреспондент, «не считается большим преступлением» .
Языческое наследие и двойной стандарт
Историки объясняют эту терпимость наследием язычества. Византийский historian Маврикий Стратег, побывавший на Руси в VI веке, отмечал, что девушки не видели ничего зазорного в добрачных связях. Целомудрие порой расценивалось не как достоинство, а как признак непривлекательности . Эти представления никуда не исчезли — они сохранялись в народных праздниках, в вечорницах, где молодёжь общалась достаточно свободно. Исследовательница О. Терещенко прямо указывает: вечорницы способствовали «достаточно свободным отношениям в среде молодёжи», и утрата девственности до свадьбы не была редкостью, хотя формально и осуждалась .
Двойной стандарт работал и в другую сторону. Мужчины, уходившие на заработки в город, сами не отличались верностью. Но вернувшись, требовали от жён соблюдения правил. Крестьянки, оставшиеся без мужей, рассуждали с горькой практичностью: «Это не мыло, не смылится», «это не лужа, останется и мужу» .
Где проходила черта
Из этого не следует, что в деревне царила полная свобода нравов. Черта существовала, и переступать её было опасно. Если девушка «гуляла» слишком открыто, если её поведение бросалось в глаза, община реагировала жёстко. Ворота мазали дёгтем, волосы могли отрезать, одежду облить купоросом. Девушку не брали в хороводы, сторонились как зачумлённой . На севере, у старообрядцев, строгость была куда выше, чем в центральных и южных губерниях.
Но когда грех оставался незаметным, когда он был вынужденным или когда его можно было объяснить обстоятельствами — войной, барской властью, нуждой — община умела смотреть сквозь пальцы. Это была не моральная вседозволенность, а прагматизм людей, живших в мире, где выживание важнее репутации. Девушка, потерявшая честь, всё равно могла выйти замуж — пусть не за первого жениха, пусть за вдовца, но жизнь продолжалась. А деревня, в отличие от светского общества, умела прощать то, что нельзя было исправить.
