Русская деревня долгое время жила по строгим правилам. «Девичью честь крестьяне ценят высоко», — сообщали этнографы из Смоленской губернии. Провинившуюся девушку подруги встречали насмешками, не брали в хороводы, сторонились «как от зачумленной». На севере парни мазали ворота таких семей дёгтем — позором на всю округу.
Но не всякий блуд считался блудом. Существовали ситуации, когда деревенская община закрывала глаза. Когда — и главное, почему?
«Неверность по необходимости»
Главным оправданием для замужней женщины было отсутствие мужа. И не просто отлучка, а долгая и опасная.
В XIX веке солдата забирали в рекруты на 25 лет. Жена, вышедшая замуж в 17, к 21 году оставалась одна — при живом супруге, которого могла больше никогда не увидеть. Община смотрела на таких «солдаток» снисходительно. Физиологические потребности никто не отменял, а риск не дождаться мужа с войны был огромным.
В этих условиях рождение ребёнка «не в срок» списывали на «поспешный отъезд» самого мужа. Если беременная незамужняя девушка вызывала скорее жалость и даже некоторое уважение, то покинутая жена получала право на «тайную жизнь». Главное было — не афишировать. То, что оставалось за порогом избы, не считалось грехом.
Другой случай — барская спальня
Здесь мораль работала иначе. Крестьянка, отправленная в опочивальню к помещику, не считалась блудницей. Её воспринимали как жертву, у которой не было выбора. Власть барина была безгранична. Управляющий заранее составлял список девушек к приезду «дорогого гостя», а в некоторых имениях существовала даже очередь в барскую спальню.
Даже если девушка была не замужем, после такого её не считали опороченной. С неё спрашивали не за грех, а с того, кто её принудил.
Языческое наследие
Были и другие, куда более древние нормы. В дохристианской Руси, по свидетельству византийского историка Маврикия Стратега (VI век), девушки не видели ничего зазорного в добрачных связях. Целомудрие порой расценивалось как недостаток — признак непривлекательности и неумения.
Эти языческие представления никуда не исчезли. Они сохранялись в народных праздниках — например, в ночь на Ивана Купалы. После прыжков через костёр молодёжь уходила в лес, и временные связи там не осуждались.
Север против юга
Мораль зависела и от места. На севере, особенно у старообрядцев, за потерянную честь девушку могли изгнать из общины. В центральных и южных губерниях, особенно в пригородных слободах, на добрачные связи смотрели сквозь пальцы. Родит девушка ребёнка — назовут Богданом и примут в семью как своего. В деревне говорили: «Чей бы бычок ни вскочил, а телятко наше».
Позже девушка всё равно выходила замуж, хотя уже не по своему выбору — чаще за вдовца с детьми.
«Это не мыло, не смылится»
Была и ещё одна тёмная сторона. Мужчины уходили на заработки на месяцы и годы, и жёны оставались одни. Некоторые бабы не прочь были подзаработать: для проезжего купца три-пять рублей — мелочь, а для деревенской женщины — огромные деньги. И крестьянка рассуждала просто: «Это не мыло, не смылится», «это не лужа, останется и мужу».
Двойной стандарт здесь работал безотказно. Мужики, пользуясь свободой в городе, дома требовали от жён верности. Узнав об измене, били, но редко — в конце концов, наказывать было некого: на стороне изменяли оба.
Черта
Так что представление о строгих домостроевских нравах на Руси не всегда соответствует действительности. Деревенская община умела разделять: где позор, а где — необходимость. Где грех, а где — судьба. Солдатка, ждущая мужа 25 лет, барская жертва, девушка в купальскую ночь — все они стояли за той самой чертой, которую крестьяне не решались назвать блудом.
Но за каждым таким послаблением стояла суровая правда жизни: выжить, прокормить детей, не потерять хозяйство. И мораль здесь часто была не строже, чем сама действительность.
