Когда речь заходит о «государственном языке Древней Руси», наш современник обычно представляет себе нечто, похожее на русский язык — что-то привычное. Но всё было иначе. Тот язык, на котором велось официальное делопроизводство, писались законы и вершился княжеский суд, не был ни разговорным языком киевлян, ни прародителем русского, украинского и белорусского.
Главный парадокс: государственный язык древнейшей восточнославянской державы пришёл из Болгарии.
Языки, которые жили рядом
С самого начала на Руси сложилась ситуация двуязычия. Один язык был для души и Бога, другой — для мыслей и сделок.
Лингвисты и историки сегодня сходятся на том, что в Киевской Руси XI–XIII веков параллельно существовали две письменные традиции. Это был не конфликт, а разделение труда.
С одной стороны — церковнославянский язык. Он пришёл на Русь вместе с христианством из Великой Моравии и Болгарии. Язык этот был понятен и в то же время чужим — торжественным, стройным, намного более отточенным, чем грубоватая речь простолюдина. На нём писали жития святых, летописи («Повесть временных лет»), «Слово о полку Игореве», поучения Владимира Мономаха.
С другой стороны — собственно древнерусский язык, живая, меняющаяся речь восточнославянских племён: полян, древлян, кривичей. Этот язык звучал на торгу, в княжеской дружине, в семье. Но он же лёг в основу государственных документов.
Законы пишутся по-живому
Ярчайший пример того, каким был настоящий государственный язык Древней Руси, — «Русская правда», первый письменный свод законов, заложенный Ярославом Мудрым в XI веке и дополненный его наследниками.
«Русская правда» — это не торжественный слог, а чистый, почти бытовой русский язык. Никакой книжной вычурности. Учёные, исследовавшие тексты, отмечают, что в нём почти нет следов церковнославянского влияния.
Посмотрите на формулировки: вместо искусственного «развязать» используется «розвязати», вместо отвлечённого «града» — привычное «города», вместо небесного «млека» — земное «молоко». В тексте встречаются слова, которыми в ту пору люди обменивались вживую: «головникъ» (убийца), «вира» (штраф), «огнищанин» (боярин), «смерд» (крестьянин). Язык «Русской правды» обращён к человеку, который платит налоги и отвечает за кражу, — а не к ангелам на небесах.
Это был сухой, точный, прагматичный язык управления и судопроизводства. Именно на нём писались княжеские грамоты и договоры с Византией. Он не был привязан к одному городу или диалекту, а постепенно превращался в общий язык для всей огромной земли от Новгорода до Киева.
Кто сказал первое слово?
Интересно, что официальное признание «местного» языка произошло не сразу.
Известный филолог Лев Якубинский выдвигал дерзкую теорию: мол, изначально, в X веке, государственным языком Киевской державы был именно старославянский. На нём писались древнейшие страницы «Начальной летописи», на нём же проповедовал и первый митрополит из русских — Илларион.
И только к XII веку, после социальных бурь и восстаний, власть, по мнению Якубинского, признала собственно русский язык. В годы правления Владимира Мономаха (1113–1125) он окончательно утвердился в качестве официального в государственных документах.
Хотя теорию Якубинского впоследствии оспаривали, она красиво показывает одну важную вещь: официальный язык — это всегда компромисс между властью, элитой и народом.
А что в итоге?
Мы привыкли, что язык государства — это единая и неделимая вещь: у нас есть Конституция на русском, делопроизводство на русском — всё на одном. В Древней Руси правил бал билингвизм.
Князь в суде слушал лёгкий, идущий от жизни древнерусский язык — в нём вершился суд и подписывались контракты. А ставил подпись или печать часто всё равно на церковнославянском — или с его сильным влиянием.
Церковнославянский — это была «высокая» литература, философия, проповедь. Древнерусский — «низкая» практика: купля-продажа, судебные тяжбы, штрафы за убийство.
Так продолжалось веками. И даже когда сам Пётр I почти изгнал церковнославянский изо всех сфер, кроме богослужения, раскол уже остался в самой ткани нашей речи.
Государственного языка в нашем понимании в Древней Руси не существовало. Вместо этого было двуязычие, при котором каждое из наречий отвечало за свою, строго определённую сферу: один служил власти и закону, другой — вере и духу.
И первый из них был не «праславянским» и не древнерусским, а самым обычным — тем самым, на котором простой смерд отвечал перед князем за украденную курицу. И в этом его несомненная сила.
