Представьте степь. Бескрайнюю, знойную, где линия горизонта дрожит в мареве. И вот на этом горизонте возникает облачко пыли. Оно растет, делится на несколько частей, и скоро уже слышен ровный, нарастающий гул копыт. Это не строевые эскадроны. Это живая, хаотичная, неостановимая волна всадников, несущаяся на вас со скоростью ветра. Это — казачья лава. Не тактический прием, а стихия. И против неё на протяжении веков пасовали лучшие армии мира, от крымских татар до наполеоновской гвардии.
Не строй, а поток
Ключ к пониманию лавы — в менталитете казака. Он был не солдатом в строю, а вольным воином-индивидуалистом, виртуозом конного и рукопашного боя. Европейская кавалерия того времени — это удар «кулаком», сомкнутый строй кирасир или гусар, действующий по команде как единый механизм. Лава — это «растопыренные пальцы», атака рассыпным строем.
Казаки налетали широким полукругом — «вентерём», — не имея четкого фронта. Между всадниками могли быть десятки метров. Такой строй был абсолютно неуязвим для артиллерии: ядро пролетит, не задев никого. Пехотный залп тоже терял эффективность: попасть в отдельного скачущего всадника куда сложнее, чем в плотную массу людей. Лава не имела уязвимых флангов и тыла — она была повсюду.
Искусство управляемого хаоса
Но хаос этот был иллюзорным. За ним стояла железная дисциплина и тысячелетний опыт степной войны, перенятый у тех же монголов и татар. Каждый казак в лаве видел и слышал своего сотенного или хорунжего, следил за маневрами соседей. Основной тактической единицей был «курен» или «ватага» — небольшая группа земляков, которые понимали друг друга с полуслова.
Мужчины, которые берут фамилию супруги: что с ними не так
Атака развивалась по отработанному сценарию. На предельной скорости лава неслась на противника, осыпая его на скаку беспорядочной, но частой ружейной пальбой. Главной задачей было не сомкнуть клинки, а сломить нервную систему врага, посеять панику. Если противник — скажем, плотный пехотный каре — выдерживал этот психологический натиск и не дрогнул, лава не ломилась на него лбом. Это было не в её правилах.
Вместо этого поток всадников, как река, расходился перед строем, «размывался» в степи и заходил с флангов и тыла. Начиналось изматывающее вращение: десятки мелких групп налетали, отстреливались, откатывались, создавая у противника ощущение полного окружения. Выдержать такой прессинг, видя вокруг лишь пыль, выстрелы и мелькающие тени всадников, могли лишь самые стойкие части.
Стратегия «звездной россыпи»
После успешного прорыва или расстройства вражеских рядов лава мгновенно преображалась. Она рассыпалась на еще более мелкие группы и начинала преследование. Это был самый страшный момент для отступающего врага. Казак был идеальным преследователем: выносливым, неприхотливым, отлично ориентировавшимся на местности. Отдельные всадники или небольшие «кучки» настигали отбившихся, окружали целые отряды, отрезали пути к отступлению. Разбитая армия буквально растворялась в степи под неусыпным вниманием этих стай.
Именно так действовали казаки Платова в 1812 году. Их лавы изматывали отступающую Великую армию Наполеона ежедневно, ежечасно. Французский генерал де Сегюр с ужасом писал: «Они носились вокруг наших колонн, как рои ос… Пропадал один — на его место являлись десять других».
Ахиллесова пята лавы
Универсального оружия не существует. Лава была смертельно опасна против дезорганизованного, деморализованного или уже отступающего противника. Но она же была почти бессильна против такого же маневренного и хорошо управляемого конного врага, действующего в сомкнутом строю. Классический пример — битва при Молодях в 1572 году. Тогда крымская конница, атаковавшая в своей версии лавы, наткнулась на мобильную крепость — «гуляй-город», — и была расстреляна из пушек и пищалей.
Главной слабостью лавы была её неспособность к лобовому таранному удару. Столкнувшись с железной дисциплиной и хладнокровием, она теряла свою силу. Однако гений казачьих атаманов как раз и заключался в том, чтобы не подставлять свою «рассыпную» конницу под такой удар. Они использовали её там, где она была неуязвима: для разведки, молниеносных налетов, преследования и постоянного изнурения врага.
Дух степи, а не устава
В конечном счете, феномен лавы — не в воинских уставах. Его нельзя было прописать в регламенте и обучить ему за год линейную кавалерию. Лава была порождением особого духа — вольницы, инициативы, безудержной лихой удали, помноженной на вековой опыт. Это был способ ведения войны, перенесенный из жизни: такой же свободный, стремительный и безжалостный, как сама степь. Пока дух этот был жив, остановить казачью лаву по-настоящему не мог никто. Она не была атакой в привычном смысле. Она была стихийным бедствием.
