«Хочу быть римским папой!»: какой эпизод Пушкин вычеркнул из «Сказки о рыбаке и рыбке»
«Сказку о рыбаке и рыбке» мы знаем наизусть с детсадовского возраста: корыто, изба, дворянство, царство — и роковое желание стать владычицей морскою, за которое старуха получает обратно разбитое корыто. Лестница из пяти ступеней кажется идеально выверенной, и трудно поверить, что изначально ступеней было шесть. Между тем это документированный факт текстологии: в черновой рукописи Пушкина есть эпизод, где старуха, уже став царицей, требует сделать её... римским папой. И — самое поразительное — рыбка это желание исполняет. Эпизод был найден в бумагах поэта, опубликован в 1930-е годы и с тех пор является хрестоматийным сюжетом пушкинистики.
Старуха на вавилонской башне
Сказка написана осенью 1833 года во время второй болдинской осени и напечатана в 1835 году в журнале «Библиотека для чтения». Черновая рукопись сохранилась, и в 1931 году выдающийся текстолог Сергей Бонди в книге «Новые страницы Пушкина» опубликовал из неё фрагмент, который сегодня цитируют все академические издания поэта.
В черновике после того, как старуха стала «вольною царицей», следовал ещё один виток. Старик возвращается — и слышит новое требование: не хочу быть вольною царицей, хочу быть римскою папою. Далее — сцена, написанная во вполне законченном виде: старик приходит к старухе и видит перед собой вавилонскую башню, на самой верхней макушке которой сидит его старая старуха; на старухе — сарацинская шапка, на шапке — венец латынский, на венце — тонкая спица, на спице — птица Строфилус. Вокруг — «весь честной народ», и старуху-папу славят монахи. Старик кланяется в ноги: «Здравствуй ты, старая баба, я, чай, твоя душенька довольна?» Куда там. Довольна старуха не была — и тут же следовало последнее, гибельное желание стать владычицей морскою.
Иными словами, в первоначальной редакции лестница желаний выглядела так: корыто — изба — дворянка — царица — римский папа — владычица морская. В беловой рукописи папского эпизода уже нет: Пушкин вымарал его целиком, не перенеся из черновика ни строки.
След братьев Гримм: откуда в русской сказке Ватикан
Экзотическое для русского фольклора желание объясняется просто — и это второе документированное открытие пушкинистики. Как показал ещё в 1930-е годы фольклорист Марк Азадовский в классической работе «Источники сказок Пушкина» («Пушкин. Временник Пушкинской комиссии», 1936), сюжетным источником «Сказки о рыбаке и рыбке» послужила не русская народная сказка, а сказка братьев Гримм «О рыбаке и его жене» (Von dem Fischer un syner Fru) из их знаменитого сборника, с которым Пушкин мог познакомиться во французском переводе. Совпадения не оставляют сомнений: та же волшебная рыба (у Гриммов — камбала), та же эскалация желаний, то же финальное возвращение к разбитому корыту — точнее, к жалкой лачуге.
А теперь главное: у Гриммов жена рыбака, став королём и императором, требует именно папского престола — и получает его. Пушкинская «римская папа» — прямая калька с немецкого источника. Более того, у Гриммов есть и следующая ступень, самая головокружительная: жена желает стать самим Господом Богом — и вот за это низвергается обратно в нищету. Пушкин богоборческую ступень заменил на «владычицу морскую», которой сама золотая рыбка служила бы «на посылках», — решение и цензурно безопасное, и художественно более тонкое: старуха покушается не на небо, а на власть над своей благодетельницей, и в этом предел наглости по народной этике.
Кстати, о том, насколько «западным» ощущал этот сюжет сам Пушкин, говорит красноречивая помета на рукописи: сказка была обозначена как «18 песнь сербская» — поэт какое-то время думал включить её в цикл «Песен западных славян». Этот факт зафиксирован в академической текстологии и обсуждается во всей литературе о сказках Пушкина: «Рыбак и рыбка» изначально осознавался автором как переложение чужеземного сюжета, лишь стилизованное под русскую народную сказку.
Папесса на троне: культурный фон вычеркнутой сцены
Вычеркнутая сцена любопытна и сама по себе. Женщина на папском престоле — это отсылка к средневековой легенде о папессе Иоанне, будто бы правившей Римом в IX веке под мужским именем. Легенда была широко известна в Европе, и Пушкин её знал: в его бумагах сохранился набросок плана драмы о папессе Иоанне (на французском языке) — факт, отмеченный в академическом собрании сочинений. Так что «старуха в сарацинской шапке с венцом латынским» встраивалась у поэта в круг вполне осознанных культурных ассоциаций, а не была случайной данью источнику.
Забавная деталь для гурманов: загадочная «птица Строфилус» на спице — по наиболее принятому объяснению комментаторов, отголосок «строфилата» (страуса) из книжной традиции; образ башни со старухой на макушке пародийно рифмуется и с лубочными картинками, и с самим вавилонским сюжетом о гордыне, вздумавшей дотянуться до неба. Сцена, словом, была написана сочно — тем интереснее, почему Пушкин с ней расстался.
Почему Пушкин вычеркнул папу
Прямого авторского объяснения не существует — Пушкин не оставил ни письма, ни заметки о мотивах правки, и всякий, кто утверждает обратное, домысливает. Но пушкинистика, от Бонди и Азадовского до современных комментаторов академических изданий, сходится в реконструкции из двух аргументов — художественного и, вероятно, цензурного.
Художественный аргумент главный. Пушкин последовательно русифицировал немецкий сюжет: море вместо гриммовского «моря-океана» у него по-русски синеет и чернеет, старуха бранится по-русски, быт — избяной, приказный, царский. Лестница желаний в окончательной редакции безупречно логична и целиком лежит внутри русского социального мира: корыто (быт) — изба (достаток) — столбовая дворянка (сословие) — вольная царица (верховная власть). Дальше в этом мире расти некуда — остаётся только сверхъестественное, и старуха замахивается на владычество над морем и над самой рыбкой. «Римская папа» ломала эту вертикаль: после русской царицы старуха вдруг проваливалась в чужой, католический, книжный мир с монахами и латынским венцом. Для стилизации под народную сказку эпизод был инородным телом — и Пушкин, безошибочный в чувстве жанра, его ампутировал. Показательно, что вычеркнул он сцену уже готовую, отделанную, — то есть жертвовал не наброском, а удавшимся куском, что для правки всегда самое трудное.
Цензурный аргумент — вспомогательный, но резонный: фигура римского папы в шутовском контексте (баба на престоле святого Петра!) могла создать проблемы при публикации, тем более что духовная цензура в николаевской России к таким сюжетам была чувствительна. Впрочем, исследователи осторожны: сводить правку к страху перед цензором нет оснований — художественная логика объясняет её исчерпывающе.
