Предательство предполагает нарушение присяги, изменение данной однажды клятве. Хмельницкий действительно присягал русскому царю в 1654 году, а затем вёл тайные переговоры со Швецией и Трансильванией, не разрывая формально связей с Москвой . Но называть это «хроническим предательством» — значит игнорировать контекст, в котором он действовал, и приписывать ему ту систему координат, которой в XVII веке не существовало. Он не был «предателем» в современном смысле. Он был гетманом, который лавировал между сильными державами, пытаясь сохранить то, что создал, и делал это с последовательностью, которая сегодня выглядит как беспринципность, а тогда была единственно возможной политикой.
Присяга, которую он не собирался соблюдать буквально
Переяславская рада 1654 года — центральный эпизод, вокруг которого строится обвинение в предательстве. Хмельницкий принёс присягу на верность Алексею Михайловичу, и это позволило Москве включить подконтрольные ему воеводства в состав Русского государства . Однако важно понимать, как он сам понимал эту присягу.
Большая российская энциклопедия фиксирует ключевую деталь: за Хмельницким были сохранены права внешних сношений, за исключением сношений с Османской империей, Речью Посполитой и государствами, находившимися в состоянии войны с Россией . Это не было полным подчинением. Это был договор, в котором гетман сохранял значительную автономию, включая право на самостоятельную дипломатию с теми, кто не был врагом Москвы.
Именно этой лазейкой он и воспользовался. Когда в 1656 году Россия заключила Виленское перемирие с Речью Посполитой, Хмельницкий пришёл в ужас. Он опасался, что после окончания войны прежняя граница будет восстановлена, а Малороссия вновь окажется в составе Польши . И тогда он начал тайные переговоры со Швецией и Трансильванским княжеством — противниками Польши, один из которых, Швеция, в тот момент воевал и с Россией .
Это было нарушением духа присяги. Но было ли это нарушением её буквы? Формально он не сносился с врагами России напрямую, если не считать Швеции, которая в 1656–1658 годах действительно воевала с Москвой. Однако он не разрывал связей с Русским государством и не переходил на сторону противника открыто. Он вёл двойную игру, и это факт. Но двойная игра в условиях, когда твой сюзерен заключает мир с твоим главным врагом, — это не столько предательство, сколько отчаянная попытка не дать себя принести в жертву.
«Гутаперчивый гетман»: как его оценивали историки
Показательно, что спор о «предательстве» Хмельницкого ведётся не только сегодня. Он начался ещё в XIX веке, и уже тогда оценки расходились радикально. Николай Костомаров создал возвышенно-героический образ освободителя Южной Руси от шляхетского своеволия. Сергей Соловьёв относился к нему с подозрением, уличая «гутаперчивого гетмана» в непоследовательности и разномыслии, а в его стремлении достичь «свои собственные интересы» видел нечто, не всегда совпадавшее с московскими . Василий Ключевский формулировал ещё жёстче: «Отважная казацкая сабля и изворотливый дипломат, Богдан был заурядный политический ум» .
Советский историк Михаил Покровский пошёл дальше всех, увидев в событиях середины XVII века «казацко-крестьянскую революцию», которой «ловко воспользовался зажиточный хуторянин Богдан Хмельницкий». По его мнению, и сам Хмельницкий, и казачья старшина были недовольны конкуренцией польского торгового капитала, а корыстные соображения заставили гетмана примкнуть к движению низов. Союз с Крымской ордой, приведший татар на Украину, Покровский рассматривал как импульс к разрыву с чернью, чьё движение угрожало привилегиям старшины .
Эти оценки важны не потому, что они «правильные», а потому, что они показывают: фигура Хмельницкого никогда не была однозначной. Его «предательство» — это не открытие современных критиков. Это старая проблема, которую каждый историк решал в зависимости от того, что считал главным: национальное освобождение, социальную справедливость или государственную целесообразность.
Почему «хронический» — неточное слово
Если отбросить эмоциональную нагрузку, останется вопрос: был ли Хмельницкий последователен в своих «изменах»? Ответ — нет. Он не предавал всех подряд. Он менял союзников, но цель оставалась одной: сохранить гетманство и не дать ему вернуться под власть Польши.
В 1648 году он искал союза с Крымским ханством, потому что у него не было другой военной силы. В 1654 году он присягнул Москве, потому что она была единственной державой, которая могла гарантировать ему защиту от поляков. В 1656–1657 годах он искал контактов со Швецией и Трансильванией, потому что Москва заключила мир с Польшей, и он боялся, что его снова отдадут Варшаве . Каждый раз это был выбор из худших вариантов, а не капризное перескакивание с одной стороны на другую.
«Хронический предатель» — это тот, кто предаёт систематически, ради выгоды или из удовольствия. Хмельницкий предавал, если использовать это слово, от отчаяния. Он не был верен ни одной державе до конца, потому что ни одна держава не была верна ему. Москва заключила Виленское перемирие, не спросив его мнения. Польша никогда не признавала его равным. Крымский хан в любой момент мог отвернуться. Он жил в мире, где союзы заключались на время, а не навсегда, и где верность была роскошью, которую могли позволить себе только те, у кого были гарантии.
Заключение
Если попытаться ответить на вопрос из заголовка без провокации, получится следующее. Хмельницкий не был «хроническим предателем» в том смысле, какой вкладывает в это слово современный читатель. Он был политиком, который действовал в условиях, где присяга была инструментом, а не святыней, и где выживание требовало гибкости, которая сегодня выглядит как беспринципность. Он присягнул Москве и нарушил дух этой присяги, когда счёл, что Москва нарушила свои обязательства перед ним. Он искал союза со Швецией, не разрывая с Россией. Он умер в 1657 году, оставив после себя гетманство, которое через несколько лет после его смерти раскололось и вошло в состав Русского государства на условиях, которые он вряд ли одобрил бы .
Его «предательство» — это не моральный приговор, а описание метода. Метод этот был жёстким, расчётливым и не всегда успешным. Но называть его «хроническим» — значит не понимать, что в его положении любой другой метод означал бы исчезновение. Он не предавал ради предательства. Он предавал, потому что не хотел, чтобы его предали первыми. И в этом, если разобраться, нет ничего героического, но есть трагедия человека, который оказался между молотом и наковальней и пытался выжить, меняя молоты.
