В белой публицистике, эмигрантских мемуарах, а потом и в позднейшей политической полемике большевистская власть нередко описывалась почти карикатурно: будто бы Россия лежала под сапогом «латышей, китайцев и мадьяр», а сама Красная Армия держалась на чужом штыке. Формула броская, запоминающаяся — и потому живучая. Но как только начинаешь проверять её по документам, выясняется: в этой фразе неверно почти всё, кроме одного — иностранцы у красных действительно были.
Главная ошибка в самом слове «наёмники». В строгом смысле этого слова организованных иностранных наёмных корпусов в Красной Армии не существовало. Были иностранные добровольцы, бывшие военнопленные, рабочие-мигранты, национальные части и бойцы, вступавшие в РККА по самым разным причинам — от идейной солидарности до элементарного желания выжить. А вот вопрос о численности гораздо сложнее. Если считать только собственно иностранных подданных, получается одна картина. Если включать в тот же список латышских стрелков, финских красногвардейцев или выходцев из бывших окраин империи, уже совсем другая.
И всё же общий вывод современной историографии достаточно ясен: иностранцев в Красной Армии было много, но не столько, чтобы говорить о «чужой армии» большевиков.
Слово из пропаганды, а не из военного права
Термин «наёмник» в применении к красным иностранным частям — это прежде всего язык Гражданской войны, а не точная историческая категория. Белым было выгодно представить большевиков властью, которая держится не на русских солдатах, а на инородцах и чужеземцах. Это позволяло объяснить поражения не слабостью собственной политики, а будто бы «неестественным» характером противника.
Но иностранцы, служившие у красных, обычно не были людьми, привезёнными из-за границы по контракту специально для войны в России. В массе своей это были:
• бывшие военнопленные армий Центральных держав, оказавшиеся в России ещё во время Первой мировой;
• политические эмигранты и социалисты-интернационалисты;
• рабочие-мигранты, жившие в России до 1917 года;
• бойцы национальных частей из распавшейся Российской империи.
Их зачисляли в состав советских вооружённых формирований, они подчинялись командованию, получали обычное для красноармейца довольствие и часто проходили по всем документам как часть регулярной армии или связанных с ней структур. Это не отменяет того, что многие шли служить ради пайка, жалованья или защиты, — но то же самое можно сказать и о значительной части мобилизованных гражданской войны вообще.
Поэтому ответ на вопрос, вынесенный в заголовок, парадоксален: если говорить именно о наёмниках — практически нисколько; если говорить об иностранцах вообще — счёт шёл на многие десятки тысяч, а суммарно, возможно, и на сотни тысяч за весь период войны.
Главный резерв — пленные Первой мировой
Без Первой мировой войны этого сюжета вообще не было бы. К 1917 году в России находились свыше двух миллионов военнопленных армий Центральных держав — прежде всего австро-венгерской и германской. Среди них были венгры, австрийцы, чехи, словаки, хорваты, сербы, румыны, поляки и многие другие. После революции и особенно после краха старой системы управления эта масса людей оказалась в подвешенном состоянии: возвращение домой затягивалось, лагерная дисциплина рушилась, снабжение было плохим.
Для большевиков это был и риск, и ресурс. Среди пленных быстро развернулась агитация, возникли интернациональные клубы, затем отряды и части. Особенно заметны были венгры — именно из них формировались многие известные «интернациональные» подразделения на Волге, Урале и в Сибири. Летом 1918 года, когда восстание Чехословацкого корпуса разрезало страну и вопрос стоял уже не о теории, а о выживании советской власти, бывшие пленные стали для красных удобным резервом: они были вооружены, организуемы и, что не менее важно, мало связаны с местным крестьянским миром.
Здесь и рождается одна из самых устойчивых цифр. В советской и постсоветской литературе часто встречается оценка в 250–300 тысяч интернационалистов, прошедших через Красную Армию и связанные с ней формирования в годы Гражданской войны. Но с этой цифрой нужно обращаться осторожно. Во-первых, это суммарная, а не одномоментная численность. Во-вторых, она включает очень разные категории — от фронтовых частей до охраны, тыла и партизанских соединений. В-третьих, её источниковая база неоднородна: советская историография имела очевидный стимул подчеркнуть международную поддержку революции.
Поэтому более осторожная формула звучит так: верхняя оценка — до 250–300 тысяч за весь период войны; надёжно доказуемый минимум — существенно ниже, но всё равно очень заметен.
Латышские стрелки
Если судить не по численности, а по символическому весу, первое место безусловно занимают латышские стрелки. Именно они стали для современников олицетворением «чужой силы» при большевиках. Между тем тут важна принципиальная поправка: стрелки возникли ещё в царской армии в 1915 году. Формально это были солдаты Российской империи, а не иностранный корпус, нанятый большевиками со стороны.
После 1917 года значительная часть латышских частей поддержала советскую власть. Их дисциплина, боевая выучка и политическая надёжность делали их особенно ценными. Они охраняли ключевые центры власти, участвовали в наиболее ответственных операциях, и потому их роль в памяти оказалась больше, чем их удельный вес в общей массе красных войск. В разные моменты 1918–1919 годов их численность исчислялась десятками тысяч, но и это не превращало Красную Армию в «латышскую».
Венгры и другие бывшие пленные
Среди собственно иностранных подданных наиболее значительную группу, по всей видимости, составляли венгры. «Красные мадьяры» стали заметной силой в Поволжье, на Урале, в Сибири. По разным оценкам, через красные части могло пройти несколько десятков тысяч венгров, но точной и общепризнанной цифры нет: учёт был неровным, а многие части быстро переформировывались.
Немцы и австрийцы тоже были представлены широко, хотя чаще растворялись в общем потоке бывших пленных. Часть из них воевала по идейным соображениям, часть — потому что иначе оставалась без средств и перспективы возвращения.
Китайские отряды
Ни одна тема не обросла таким количеством мифов, как участие китайцев. В массовом воображении они почти слились с образом карательных команд при большевиках. Это сильное преувеличение, хотя китайские бойцы и охранные команды у красных действительно были.
Китайцы появились в России ещё до революции как рабочая сила — на железных дорогах, в промышленности, на подённых работах. В годы смуты часть из них вступила в красные части, чаще всего в охранные подразделения, внутреннюю службу, при штабах, на железнодорожных узлах, иногда и в боевые отряды. Но с цифрами здесь особенно трудно. В литературе встречаются оценки от нескольких тысяч до нескольких десятков тысяч за весь период, причём более высокие цифры обычно опираются не на полный реестр, а на косвенные подсчёты и поздние обобщения. Надёжнее всего говорить так: китайский контингент был заметен визуально и политически, но по общей численности не сопоставим с миллионами мобилизованных в РККА.
Почему точную цифру назвать почти невозможно
Историк здесь упирается сразу в несколько методологических ловушек.
Первая — кого считать иностранцем. Латыш в 1917 году — это ещё подданный Российской империи; латыш в 1919-м — уже представитель территории, за которую спорят несколько политических режимов. Финский красногвардеец после 1918 года — несомненно иностранец; а поляк или эстонец из бывшей имперской армии? Ответ зависит от даты и юридической оптики.
Вторая ловушка — что считать Красной Армией. Только полевые армии? Или ещё части внутренней охраны, гарнизоны, железнодорожную охрану, ЧК, местные советские отряды, позднее включённые в регулярные структуры? Если брать только фронтовые части, цифра будет ниже.
Третья — момент времени. Одно дело — сколько иностранцев прошло через красные формирования с 1918 по 1922 год. Совсем другое — сколько их было одновременно, скажем, осенью 1918-го или летом 1919-го. Эти цифры не совпадают даже близко.
Отсюда и разумный вывод: в научном тексте честнее говорить не о «точной» численности, а о диапазоне. И этот диапазон таков: одномоментно — десятки тысяч; суммарно за войну — вероятно, до четверти миллиона или несколько больше, если брать максимально широкое определение интернационалистов.
Насколько они были важны на самом деле
Вот тут начинается главное. Даже если принять верхнюю оценку, она не делает иностранцев решающей массой Красной Армии. К осени 1920 года РККА насчитывала уже миллионы человек. На этом фоне любые иностранные контингенты составляли лишь небольшой процент. Их значение было не столько количественным, сколько качественным и политическим.
В 1918 году, когда советская власть была ещё хрупкой, ей нужны были особенно надёжные части — дисциплинированные, мотивированные, меньше связанные с местной деревней и потому менее склонные разойтись по домам. Латышские стрелки, некоторые интернациональные батальоны из бывших пленных, отдельные китайские и другие охранные команды эту роль действительно играли. Они были заметны в столицах, в штабах, в операциях подавления мятежей, а потому казались современникам важнее, чем были в общей арифметике войны.
Но судьбу Гражданской войны решили не они. Победу красных обеспечили массовая мобилизация, централизованное командование, контроль над ядром бывшей империи, транспортом и промышленными районами. Иностранцы могли усилить отдельные участки, но не заменить эту машину.
