Слово «баба» — из тех, что каждый произносит с собственной интонацией. Кто-то вкладывает в него раздражение, кто-то — грубоватую нежность, кто-то — привычку, за которой вообще ничего не стоит. Феминистки слышат в нём унижение. Деревенский мужик — просто обозначение жены. Филолог — праславянский корень с тысячелетней историей. И все трое правы, каждый по-своему.
Но вот что интересно: никто толком не задумывается, откуда это слово взялось и почему оно такое живучее. А между тем за «бабой» стоит история, которая уходит глубже, чем Крещение Руси, глубже, чем славянская письменность, глубже, чем сами русские как народ.
Звук, который старше любого языка
Корень bab- лингвисты давно отнесли к так называемой «детской» лексике. Проще говоря, это одно из первых сочетаний звуков, которое выдаёт младенец, когда у него начинает работать речевой аппарат. «Ба-ба» — раньше, чем «ма-ма», раньше, чем почти всё остальное. И этот рефлекторный лепет закрепился в десятках языков по всему миру — только означает в каждом своё. Турок говорит baba и имеет в виду отца. Перс тем же словом зовёт деда. Китаец произносит bàba — тоже отец. А славянин этим звуком назвал старшую женщину в роду. Почему именно женщину — вопрос, на который точного ответа нет. Но факт остаётся фактом: у славян «ба-ба» с самого начала принадлежало ей.
Академик Трубачёв — а это, на минуточку, крупнейший славянский этимолог XX века — в своём многотомном «Этимологическом словаре славянских языков» восстановил праславянскую форму *baba и поместил её в общеславянский лексический фонд. Что это значит на практике? Что слово существовало до того, как праславянское единство развалилось на отдельные народы. До VI–VII века нашей эры. А вероятнее — существенно раньше. Когда не было ещё ни русских, ни поляков, ни чехов, ни сербов, «баба» уже была «бабой».
Уважение, а не оскорбление
Вот тут нужно сделать над собой усилие и выкинуть из головы всё, что мы сегодня вкладываем в это слово. Потому что изначально «баба» — это не грубость и не снисхождение. Это статус. Причём высокий.
Первое значение — бабка, мать отца или матери, старшая женщина рода. Фасмер в своём этимологическом словаре фиксирует именно эту семантику как исходную: старая женщина, бабушка, повитуха. Ничего пренебрежительного. Старшая женщина в родовом обществе славян — это не «пожилая домохозяйка». Это хранительница обрядового знания. Она принимала роды и обмывала покойников. Знала травы и заговоры. Стояла, по сути, на границе между миром живых и миром мёртвых. Назвать её «бабой» — значило признать эту власть.
Второе значение выросло из первого — замужняя женщина, которая родила. Логика тут прямая, как жердь: родила — значит потенциально уже бабка. Вступила в круг взрослых женщин. Девка, молодуха — это промежуточные состояния, незавершённые. Баба — завершённое. Точка.
Этнограф Зеленин, один из основателей русской этнографии, в своей «Восточнославянской этнографии» 1927 года описал этот переход подробно. В крестьянской культуре рубеж между «девкой» и «бабой» — не бытовой, а ритуальный. Свадьба — это символическая смерть девки и рождение бабы. Главный внешний знак — покрытие головы. Девушка ходила простоволосая, и это было нормально. Замужняя женщина без покрытой головы — позор, катастрофа. Отсюда, кстати, и «опростоволоситься» — то есть оказаться с непокрытой головой, обнажить то, что должно быть скрыто. Мы используем это слово в значении «опозориться», даже не подозревая, что за ним стоит конкретный бабий платок.
Когда слово появилось на бумаге (и на бересте)
Праславянская реконструкция — штука убедительная, но это всё-таки реконструкция. Учёные восстанавливают слово по косвенным данным, как палеонтологи восстанавливают скелет по трём костям. А в дошедших до нас текстах «баба» появляется начиная с XI–XII веков.
Срезневский — человек, который в конце XIX века составил первый серьёзный словарь древнерусского языка, — включил это слово с опорой на летописные тексты и юридические документы. Контексты разные: где-то «баба» — это бабка-родственница, где-то — повитуха, где-то — просто немолодая женщина. Ничего неожиданного.
Интереснее другое — берестяные грамоты. Новгородская береста XII–XV веков — это не летопись и не церковная книга. Это записки, которые люди писали друг другу по бытовым поводам: долги, ссоры, хозяйство, просьбы. Живая речь, законсервированная в земле. Академик Зализняк, расшифровавший сотни таких грамот, не раз отмечал, что новгородский разговорный язык XII века местами пугающе похож на современный. И слово «баба» в этих грамотах звучит ровно так, как звучит сейчас в любой деревне — просто и по-рабочему. Замужняя женщина, хозяйка, кто-то конкретный и понятный.
А вот в книжном церковнославянском языке «бабу» встретить трудно. Летописцы и составители житий предпочитали «жену», «женщину», «мать». «Баба» для книжника была словом слишком земным, слишком бытовым, слишком народным. Этот раскол между письменной нормой и живой речью — одна из главных драм русского языка. И «баба» — отличная иллюстрация.
Как слово понизили в звании
Перелом произошёл не в деревне, а в городе. Точнее — при дворе.
Виктор Виноградов, один из крупнейших историков русского литературного языка, в «Очерках по истории русского литературного языка XVII–XIX веков» разложил этот механизм по полочкам. В XVIII веке русская лексика прошла через принудительную сортировку. Ломоносовская теория «трёх штилей» распределила слова по этажам: «супруга» и «дама» поехали наверх, «баба» — в подвал. Не потому что слово испортилось. Потому что изменился мир вокруг него. Дворянин, который говорил по-французски и носил парик, называл жену «мадам». «Бабами» для него были крестьянки. Слово не деградировало — его сознательно столкнули вниз.
Но народ, разумеется, ни о каких «штилях» не слышал и продолжал говорить по-своему. Даль, собиравший пословицы и поговорки в середине XIX века, зафиксировал оба регистра. «Баба с возу — кобыле легче» — это ирония с лёгким цинизмом. «Бабье сердце — как воск» — а это уже ближе к нежности. «Курица не птица, баба не человек» — грубо, но Даль записывал то, что слышал, а не то, что хотел бы услышать. Народная речь не знала однозначного приговора слову «баба»: в одном контексте оно грубое, в другом — тёплое, в третьем — просто никакое, нейтральное, как «мужик».
Каменные бабы и Баба-Яга: мифологический слой
Есть ещё одна линия — и она уводит совсем далеко. Каменные «бабы» южнорусских и причерноморских степей — половецкие и скифские изваяния — на самом деле не обязательно изображают женщин. Тюркское балбал, означающее каменную статую, славяне переосмыслили через знакомое слово. Типичная народная этимология, ложное сближение — но показательное. «Баба» была настолько базовым, настолько «своим» словом, что к нему как магнитом притягивалось даже чужое.
А Баба-Яга? Владимир Пропп в «Исторических корнях волшебной сказки» (1946) убедительно показал, что за этим персонажем стоит образ той самой родовой старшей женщины — только доведённый до мифологического предела. Баба-Яга живёт на границе миров (избушка на опушке леса — это порог между «здесь» и «там»), она испытывает героя, может помочь, а может и сожрать. Она — хранительница прохода. И «баба» в её имени — это не кличка, а титул. Древний, серьёзный, со вкусом костяной ноги и печного дыма.
