В 1864 году, вслед за отменой крепостного права, в России началась судебная реформа. Она должна была дать крестьянам возможность защищать свои права в цивилизованном суде. Но крестьяне этой возможностью почти не пользовались. Справедливым они считали только самосуд — «свой» суд, «по-божески». И этот суд был страшен.
Сход, а не суд
Крестьянская община веками жила по своим законам. Государство было далеко, барин — чужим, а суд — непонятным и дорогим. Сход — другое дело. Здесь всё решали свои: родители, старшие, соседи. Наказывали воров, конокрадов, прелюбодеев, тех, кто пропивал семейное имущество. Виноватых водили по деревне под смех и крики, привязывали к спине украденное, публично пороли, истязали, иногда убивали.
Самым страшным для крестьянина было не наказание, а публичный позор. Осрамиться на всю деревню — хуже смерти. Именно поэтому сход мог быть беспощаден к тем, кто не выказывал раскаяния.
Михайло Бухарин: водка как выкуп
В Смоленской губернии под подозрение в краже овса попал крестьянин Михайло Бухарин. Староста собрал сход и сказал: «Признайся, и мы тебя простим». Михайло признался, стал просить прощения и пообещал «полведерки» водки.
Водку привезли. Выпивать сбежалась вся деревня. Не хватило. Михайло привёз ещё полведра. Когда и это кончилось, мужики снова возмутились: «Теперь всякой скажет, что Родимские овсяники друг у друга овёс воруют. А за то, что он такую славу положил на нашу деревню, бей его, братцы, в ухо!»
Михайло с сыновьями бросился домой и запер ворота. Мужики перелезли через забор, отперли ворота и вытащили хозяина. Он снова стал просить прощения. Снова потребовали водки. Михайло ответил, что денег нет, и обругал мужиков разбойниками и пьяницами. Тогда они сняли колёса с его телеги и пропили их.
Этого показалось мало. Михайлу вывели на публичный позор: привязали овёс на спину и повели по деревне. После пригрозили расправой. Он заложил в кабаке свиту, привёз ещё водки — и только тогда, окончательно захмелев, крестьяне угомонились.
Анна Акуличева: гордость против схода
В Орловской губернии уличили в краже холста Анну Акуличеву. На сходе решили провести её по деревне с холстом на спине и пропить её праздничный наряд.
Пришли во двор, вывели Анну. Она была в нарядной рубашке. Рубашку выпачкали дёгтем, бабу перевязали вожжами, привязали холст и повели по деревне.
Сбежался народ — но посмеяться не получилось. Анна шла гордо, с поднятой головой и презрительными усмешками. Подвели к реке, облили водой — она молчала. Это вызвало всеобщее недовольство: положено голосить, прощение вымаливать, а она стоит как чужая.
Привели обратно домой. Стоило развязать руки — Анна вскочила в сенцы, схватила цеп и стала молотить всех, кто под руку попадался. Староста приказал посадить её под арест в амбар — она сбежала от разъярённой толпы.
Крестьяне из другого села научили её пожаловаться земскому начальнику. Тот вызвал старосту. Староста всё подтвердил и сказал: «Так у нас делается испокон веков». За это его арестовали на два дня.
Вернувшись, староста собрал сход и сообщил о доносе. Порешили: Анну накажет муж — 30 ударов кнутом без всякой пощады. Если пожалеет — выпорют и его. Анне же впредь выказывать всем миром презрение и плевать в её сторону.
Вывели бабу. Муж приказал ложиться — она стояла, словно не слыша. Он схватил её за волосы, потащил по земле. Двое крестьян держали её за руки и за ноги, пока муж бил со всей мочи. Остановил его только староста. Муж отправился в дом за праздничным нарядом жены, чтобы отдать его на пропой, — но Анна уже успела спрятать его у родственников.
С той поры на Анну ополчилась вся семья. Муж каждый день дрался с ней. С горя она стала распутничать. Ребятишки закидывали её грязью, всякий плевал в неё — как было постановлено на сходе. Она решила уехать. Вытребовала у мужа паспорт, пешком ушла в Орёл, а после переехала в Одессу.
Станиславский: управляющий, разорванный толпой
Не щадили крестьяне и барских слуг. В Саратовской губернии, в селе Долгоруково, жили в 1887 году две сестры-вдовы. Они держали имение, и спасу не было от местных мужиков, которые тащили всё, что плохо лежало. Сахарный завод превратили в развалину. Управляющий либо должен был сам с ними воровать, либо его колотили в укромном месте.
Сестры хотели продать имение, но приехал из Польши агроном Станиславский — смелый, недюжинной силы. В первый раз, выйдя к крестьянам, он пригрозил ружьём и пистолетом: «Я знаю, что все вы воры! Но теперь ваши грабежи кончились!» Крестьяне спорить не посмели — уж больно силён. Но про себя решили: если поляк кого обидит — бежать всем миром и бить его. Знаком будет церковный набат.
Однажды Станиславскому доложили, что крестьяне выпустили скот на барские земли и на приказ уйти не реагируют. Он сам прибыл к ним. Потрясая ружьём, потребовал увести скот. Толпа окружила его, все орали. Особенно старался один плюгавенький мужичок, которого управляющий схватил и так дёрнул за бороду, что вырвал клок. Тот упал, завопил: «Убивают!»
Тут же отдали команду «жарить сполох». Загудел церковный колокол. Жаждущие расправы крестьяне примчались на поле.
Управляющий попытался отступить, обещая пристрелить любого. Толпа замешкалась, но какой-то мужик прыгнул сзади на поляка. Тот случайно выстрелил и попал в живот стоявшему рядом мужику. Судьба управляющего была решена.
Он пытался бежать через овраг, но кровь заливала лицо, и он не заметил, что за деревом притаился крестьянин с вилами. Мужик всадил вилы в грудь управляющему. Подоспели остальные, разорвали его на куски. Били долго и даже мёртвого.
Опомнились только на следующий день. Перед следователями оправдывались: «Да я его только хворостинкой!» Подстрекателем оказался сотник, который первым должен был прийти на помощь управляющему, но прибыл, когда всё кончилось. Его казнили. Других судили. 34 человека повесили, более 100 отправили на каторгу. До последнего крестьяне были уверены, что поступили с «жадным барином» правильно.
К чему это приводило
Крестьянский самосуд был не просто дикостью. Это была альтернативная система правосудия, в которой община защищала себя от внешнего мира — от государства, от барина, от чужих. Но у этой системы была страшная цена.
Первое. Самосуд не знал меры. Наказание зависело не от вины, а от настроения толпы. Водка, азарт, желание «проучить» — всё это превращало сход в жестокую расправу.
Второе. Самосуд был беспощаден к тем, кто не раскаивался. Анна Акуличева поплатилась не за кражу холста, а за то, что не стала голосить и просить прощения. Её гордость община не простила.
Третье. Самосуд не поддавался исправлению. Когда староста сказал земскому начальнику: «Так у нас делается испокон веков», — он выразил суть. Община не считала себя виновной. Она считала себя правой. И никакие реформы не могли это изменить.
