Представьте картину: декабрьские сумерки, окраина северной деревни, мороз давит под тридцать. Девушка в тулупе выбирается за околицу, находит в снегу старый пень, взбирается на него — и во весь голос кричит в темноту. Не от отчаяния и не от страха. Она ищет мужа. И вся деревня знает, чем она занята, — более того, вся деревня считает это делом совершенно разумным.
Обряд «кликания женихов», в одном из вариантов которого девушке полагалось кричать именно с пня, — одна из самых экзотических страниц русской свадебной магии. Этнографы XIX века фиксировали его от Вологодчины до Сибири, и за внешней нелепостью здесь скрывается стройная, по-своему безупречная логика архаического мышления.
Зачем вообще кричать
Начнём с главного: крик в традиционной культуре — это не эмоция, а инструмент. Дмитрий Зеленин, классик восточнославянской этнографии, подробно описывал так называемые «окликания» — обрядовые выкрикивания, которыми крестьяне «будили» весну, вызывали дождь, оповещали предков. Голос, посланный в пространство, воспринимался как реальное действие: слово, произнесённое громко и в правильном месте, долетало до адресата — будь то умершие родственники, силы природы или сама судьба.
Девичье «кликание женихов» — из этого же ряда. Классический сценарий, многократно записанный собирателями, выглядел так: в святочный вечер девушки выходили за деревню, к перекрёстку, к проруби или на возвышенное место, и кричали в ночь: «Ау-ау, женихи!» — или окликали суженого по всем четырём сторонам света. Дальше начиналось самое важное — слушание. Откуда донесётся отклик, эхо, собачий лай, скрип полозьев или звон колокольчика, — с той стороны и приедут сваты. Глухая тишина считалась дурным знаком: сидеть девке в девках ещё год.
Иван Сахаров в «Сказаниях русского народа» и Михаил Забылин в своём знаменитом своде «Русский народ. Его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия» приводят целые россыпи таких гаданий «на слух». Вариантов масса: кричали у бани, у овина, у ворот, стучали ложкой в ворота чужого двора. Но вариант с пнём стоит особняком — потому что пень здесь не случайная подставка.
Почему именно пень
В народной картине мира пень — предмет с богатой и мрачноватой биографией. Это бывшее дерево, то есть существо, стоящее на границе между живым и мёртвым, — а всё пограничное в традиционной культуре обладает особой силой. Александр Афанасьев в «Поэтических воззрениях славян на природу» собрал внушительный материал о связи деревьев и пней с духами и душами предков; в быличках на пне сидит леший, через пень «переводится» болезнь, пню — в позднейшей насмешливой формуле — даже молятся: «пень да колода» как обозначение языческой старины прочно вошло в язык.
Есть и второй смысловой пласт. Пень стоит, как правило, не в деревне, а на её краю или вовсе в лесу — то есть на чужой, неосвоенной территории, где хозяйничают иные силы. Именно к ним и обращалась девушка. По материалам Этнографического бюро князя Тенишева — грандиозного опроса русской деревни конца XIX века, — крестьяне отчётливо понимали: гадание есть договор с нечистой силой, дело опасное, поэтому крест снимали, пояс развязывали, а после обряда усердно молились. Забравшись на пень посреди пустоши, девушка буквально вставала на «трибуну» пограничного мира — чтобы её запрос услышали те, кто ведает судьбой.
Наконец, объяснение самое прозаическое, которое охотно признают и современные этнологи: с возвышения голос летит дальше. Обрядовая логика и акустика здесь совпали — случай в народной культуре нередкий.
Не блажь, а социальный механизм.
Легко смеяться над девицей на пне, пока не вспомнишь, в каких условиях она жила. Тамара Бернштам в классической монографии «Молодёжь в обрядовой жизни русской общины XIX — начала XX века» показала: девичество в крестьянском мире было жёстко ограниченным по времени статусом. Выйти замуж полагалось в свой срок — примерно с шестнадцати до двадцати с небольшим. Девушка, «пересидевшая» этот возраст, скатывалась в унизительную категорию «вековуши», становилась предметом насмешек и обузой для семьи, а её шансы на брак таяли с каждым годом.
При этом реальных инструментов повлиять на свою участь у девушки почти не было: браки устраивали родители, решающее слово принадлежало сватам и экономическому расчёту двух семей. Оставалась магия. Святочные гадания, любовные присушки, обрядовые выкрикивания — всё это была своеобразная «зона личной инициативы» в мире, где судьбу девушки решали другие. Николай Сумцов, автор фундаментального труда о свадебных обрядах, справедливо замечал, что свадебная магия у славян по объёму и разработанности не уступает аграрной: замужество для крестьянки значило не меньше, чем урожай для всей общины.
Больше того — «кликание» имело вполне практический эффект. Деревня жила на виду. Девушка, громогласно заявившая о готовности к браку, посылала сигнал не только потусторонним силам, но и совершенно посюсторонним соседям: пора засылать сватов. Обряд работал как доска объявлений — просто оформленная по правилам своего времени.
Календарь женихов
Кричать «в никуда» круглый год смысла не имело — у обряда было своё расписание. Главное окно возможностей открывалось на Святки, между Рождеством и Крещением: время, когда, по народным представлениям, граница между мирами истончалась и будущее можно было подсмотреть и подслушать. Именно на святочные вечера приходится подавляющее большинство записанных гаданий о женихах.
Второй пик — Покров, 1 октября по старому стилю, официальное начало свадебного сезона после завершения полевых работ. Знаменитая формула «Батюшка Покров, покрой землю снежком, а меня женишком» — из той же семьи обрядовых выкриков, что и крик с пня, только адресованная уже христианскому празднику. Народное сознание легко совмещало то и другое: утром девушка ставила свечку, вечером шла кричать за околицу.
Весной эстафету принимала Красная горка — первое воскресенье после Пасхи, время смотрин и хороводов. Здесь окликания носили уже открыто публичный характер: молодёжь величала недавних молодожёнов, а девушки на выданье демонстрировали себя во всей красе.
Что с этим делать сегодня
Обряд умер вместе с миром, который его породил, — примерно к середине XX века, хотя отголоски этнографы записывали в северных и сибирских деревнях ещё в послевоенные десятилетия. Материалы этих экспедиций хранятся в Российском этнографическом музее и архиве Русского географического общества, и современная фольклористика читает их уже без снисходительной усмешки, свойственной некоторым дореволюционным авторам.
Сегодняшний взгляд на «крик с пня» примерно таков: перед нами не курьёз и не «дикость», а точно настроенный культурный механизм. Он давал девушке психологическую опору — ощущение, что она не пассивно ждёт, а действует. Он снимал социальное напряжение, легализуя разговор о засидевшихся невестах. Он структурировал время, привязывая надежды к календарю. И он честно выполнял главную функцию любого гадания: превращал невыносимую неопределённость будущего в понятный ритуал с правилами и сроками.
