«Лёд ломал или грязь топтал?»: зачем на Руси к молодым в первую брачную ночь приставляли свидетелей
Сегодня первая брачная ночь считается делом сугубо частным. В Москве XVII века в это время под дверью спальни стоял дружка, вокруг ездил всадник с обнажённым мечом, а через час гости присылали спросить, как дела. Неприличным это никому не казалось. Неприличным было бы другое: оставить молодых без присмотра.
Что записали Олеарий и Котошихин
Голштинский дипломат Адам Олеарий, бывавший в Москве в 1630-х годах, описал русскую свадьбу с дотошностью постороннего. Его особенно поразил финал. Молодых уводили в спальню, а у двери оставался старый слуга. Через некоторое время он спрашивал, свершилось ли дело. Когда жених отвечал «да», давали знак трубачам и литаврщикам, и те начинали играть.
То же самое, но изнутри, описал подьячий Посольского приказа Григорий Котошихин, бежавший в Швецию и составивший там в 1660-х годах сочинение о России при Алексее Михайловиче. По его словам, примерно через час после ухода молодых родители и тысяцкий посылали дружку «спрашивать о здоровье». Ответ жениха, что он «в добром здоровье», был условной формулой: брак состоялся. После этого гости шли в спальню и кормили новобрачных. Главным блюдом была жареная курица, которую ещё во время пира заворачивали в скатерть и уносили к постели.
Сенник, снопы и всадник с мечом
Саму спальню готовили по строгим правилам. Они известны по свадебным чинам XVI века и по «Домострою», а подробно их разобрали Николай Костомаров и Иван Забелин. Постель стелили в сеннике, холодном нежилом помещении. На потолке не должно было быть земли, чтобы спальня ничем не напоминала могилу. Ложе устраивали на ржаных снопах, в царских чинах их число оговорено: тридевять, то есть двадцать семь. По углам втыкали стрелы, на них вешали соболей и калачи. Рядом ставили кадки с зерном, в которые вставляли свечи.
На царских и великокняжеских свадьбах к этому добавлялась стража. Котошихин пишет, что конюший всю ночь до рассвета ездил около палаты на коне с мечом наголо и никого не подпускал близко. Это была не охрана от заговорщиков: Кремль и без того стерегли. Это был ритуальный круг, очерченный железом.
Зачем понадобились свидетели
У обряда три корня, и все они хорошо описаны в этнографической литературе.
Первый корень правовой. Брак в традиционном обществе был договором двух родов, а не союзом двух людей. Его закрепляла не запись в книге, а действие, совершённое на глазах у общины. Крестьяне и в XIX веке считали настоящим началом супружества свадьбу, а не венчание. Этнографы не раз отмечали, что обвенчанные молодые могли жить порознь, пока не сыгран свадебный пир. Брачная ночь завершала сделку, а сделке нужны были свидетели.
Второй корень связан с «честностью» невесты. Девственность была делом семейной репутации. От неё зависели честь родителей и судьба младших сестёр. Поэтому результат ночи объявляли публично. Котошихин упоминает, что наутро после благополучной ночи новобрачный ехал бить челом царю. Если же невеста «девства не сохранила», он не ехал, и при дворе всё понимали без слов.
Третий корень магический. Александр Гура в монографии «Брак и свадьба в славянской народной культуре» и Альберт Байбурин в работах о ритуале показывают, что жених и невеста в момент перехода считались предельно уязвимыми. Они уже вышли из прежнего состояния и ещё не вошли в новое. Порчи на свадьбе боялись больше всего, и главным защитником от неё был дружка. Он обходил постель, хлестал по ней кнутом и стерёг дверь. Так что свидетель у спальни был ещё и сторожем.
Снопы, зерно и курица говорят о том же с другой стороны. От этой ночи ждали плодородия не только для пары, но и для всего хозяйства. Событие, от которого зависит урожай и приплод, не могло оставаться частным.
Как это выглядело в деревне
Крестьянская свадьба XIX века сохранила ту же схему без соболей и конюшего. Обряд часто так и назывался: «подклет». Молодых укладывали в клети, амбаре, сеннике, иногда в бане, но обязательно в нежилом, нетопленом помещении. Постель стелили постельные свахи. Перед тем её «грели» женатые родственники, и жениху приходилось выкупать место. Невеста разувала мужа. Этот жест известен ещё по летописному рассказу о Рогнеде, которая отказалась «розути робичича».
Дальше всё зависело от местности. Где-то дружка со свахой оставались за дверью, где-то уходили и возвращались «поднимать молодых». В записях XIX века встречается вопрос, который задавали жениху: «Лёд ломал или грязь топтал?» Сваха выносила гостям рубаху невесты или простыню. Если всё было благополучно, начиналось шумное веселье: били горшки, повязывали красные ленты, величали родителей невесты.
Если нет, наступала расплата, тоже публичная. На мать или сваху надевали хомут, отцу подносили вино в дырявом стакане, пели корильные песни.
При этом строгость не была повсеместной. Дмитрий Зеленин в «Восточнославянской этнографии» отмечал, что обычаи публичной проверки и позорящие обряды лучше всего сохранялись у украинцев, белорусов и на русском Юге, а на Севере были выражены слабее. Пётр Ефименко, описавший в 1870-х годах быт Архангельской губернии, сообщал, что в Пинежском и Мезенском уездах на добрачные связи смотрели снисходительно, и девушка с ребёнком могла выйти замуж даже скорее других.
Там, где правило действовало, его научились обходить. Корреспонденты Этнографического бюро князя Тенишева в 1890-х годах писали из разных губерний, что жених нередко покрывал невесту и объявлял гостям, что всё благополучно. Позор жены ложился и на его семью, а жить с ней предстояло ему, а не свахе.
Когда обряд исчез
Обряд не отменяли указом. Он уходил постепенно, и первыми от него отказались верхи.
Пётр I в 1689 году женился на Евдокии Лопухиной ещё по старому чину. А свадьбу его племянницы Анны Иоанновны с герцогом Курляндским в 1710 году праздновали уже на европейский лад, с фейерверком и танцами. Вместе с бородами и длиннополым платьем из дворянского быта ушли сенник, снопы и дружка у двери. К середине XVIII века дворянская свадьба мало напоминала ту, что описал Котошихин. Брак в этой среде теперь удостоверяли венчание и запись в метрической книге. Свидетели остались, но расписывались они в церкви, а не стояли у спальни.
В деревне обряд продержался ещё полтора столетия. Те же тенишевские корреспонденты в конце XIX века отмечали, что публичная проверка «честности» во многих местах выводится: рубаху гостям уже не показывают, молодых «поднимают» без расспросов, хомут и дырявый стакан старики помнят по рассказам. Причины называли простые. Мужчины уходили на заработки в города и приносили оттуда другие понятия о приличии. Молодёжь училась грамоте и работала на фабриках. Большая семья распадалась, и слово родни значило всё меньше.
Этнографы 1920-х годов ещё записывали обряд как живой в отдельных местностях, в первую очередь на юге. Конец ему положили коллективизация, закрытие церквей и война. Деревенская свадьба сохранилась, но брак теперь оформляли в сельсовете, а общине уже нечего было удостоверять.
Что от него осталось
Целиком обряд не пропал, он распался на части, которые живут сами по себе. Второй день свадьбы с ряжеными, битьём горшков и «сором», который молодая должна вымести из-под ног гостей, — остаток того утра, когда молодых «поднимали» и объявляли результат. Битая посуда «на счастье» когда-то означала вполне конкретное известие. Курица на свадебном столе и зерно, которым осыпают новобрачных, пришли из того же сенника.
Обряд со свидетелями исчез не потому, что люди стали стыдливее. Изменился сам брак. Пока он был договором двух родов, от которого зависели хозяйство, репутация и судьба младших детей, брачная ночь оставалась общим делом и требовала свидетелей. Когда брак стал союзом двух людей, заверенным государственной печатью, дверь спальни закрылась.
