Лжедмитрий I: почему многие историки уверены, что он был настоящим царевичем Дмитрием

Три версии одного свидетеля

Начать стоит с Василия Шуйского — человека, который расследовал гибель царевича Дмитрия в Угличе, а потом сам стал царём. Его показания менялись трижды, и каждый раз — в зависимости от того, кому это было выгодно.

В 1591 году Шуйский возглавлял следственную комиссию и подписал заключение: восьмилетний царевич сам напоролся на нож в припадке эпилепсии. Несчастный случай, никто не виноват. В 1605 году, когда войска Лжедмитрия подошли к Москве, тот же Шуйский публично признал в претенденте истинного государя — то есть, по сути, признал, что в Угличе погиб не Дмитрий. В 1606 году, совершив переворот и убив Лжедмитрия, Шуйский объявил, что в Угличе всё-таки был убит настоящий царевич, а на Москве сидел самозванец.

Три взаимоисключающих версии от одного и того же человека, который к тому же был главным свидетелем. Это само по себе серьёзный повод усомниться в каждой из них.

«Легче было спасти, чем подделать»

Эту фразу произнёс Николай Иванович Костомаров — один из крупнейших русских историков XIX века. В работе «Кто был первый Лжедмитрий» (1864) он системно разобрал версию об Отрепьеве и нашёл в ней столько дыр, что от неё мало что осталось.

Первый аргумент Костомарова — навыки. Если бы названый Дмитрий был беглым монахом, убежавшим из Москвы в 1602 году, то никак не мог бы за два года усвоить повадки польского шляхтича. А между тем современники единогласно отмечали: он превосходно ездил верхом, изящно танцевал, метко стрелял, ловко владел саблей и в совершенстве знал польский язык. Даже в русской речи его слышен был не московский выговор.

Второй аргумент — публичное предъявление «настоящего» Отрепьева. Лжедмитрий, взойдя на престол, привёз с собой человека, которого показывал народу как подлинного Григория Отрепьева. Когда тот оказался пьяницей и вором, его сослали в Ярославль. Зачем самозванщику демонстрировать «себя самого» — непонятно. Разве что это и правда был другой человек.

Третий аргумент — поведение. Лжедмитрий не боялся разоблачений. Когда Шуйский обвинил его в самозванстве, он не казнил заговорщика — помиловал. Более того, он отдал дело на суд Земского собора, первого собора, приблизившегося к типу народно-представительного, с выборными от всех сословий. «Царь, сознававший себя обманщиком, укравшим власть, едва ли поступил бы так рискованно и доверчиво», — писал Василий Ключевский.

Костомарову вторил Сергей Соловьёв, тоже не из последних авторитетов: «В поведении его нельзя не заметить убеждения в законности прав своих. Чем объяснить эту уверенность, доходившую до неосторожности? <...> Возможность таких вопросов служит самым лучшим доказательством того, что Лжедмитрий не был сознательный обманщик».

Кто ещё сомневался

Список историков, допускавших, что на престоле мог сидеть подлинный царевич, впечатляет. Помимо Костомарова и Соловьёва, здесь и Ключевский — формулировавший осторожно, но явно не убеждённый в версии об Отрепьеве, и Константин Бестужев-Рюмин, и Казимир Валишевский, чьи труды о Смуте до сих пор считаются классикой.

Особенно показателен случай с Gerard Friedrich Миллером (Герард Фридрих Миллер) — немецким историком, академиком Петербургской академии наук, жившим в XVIII веке. В своих опубликованных трудах он придерживался официальной версии. Но в приватных беседах, как свидетельствовал англичанин Уильям Кокс, Миллер говорил иное: «Я не могу высказать печатно моё настоящее мнение в России, так как тут замешана религия». На вопрос Екатерины II, правда ли, что он сомневается в «самозванстве» царевича, Миллер ответил: «Вашему величеству хорошо известно, что тело истинного Димитрия покоится в Михайловском соборе. Ему поклоняются, его мощи творят чудеса. Что станется с мощами, если будет доказано, что Гришка — настоящий Дмитрий?»

В современной историографии прямой вопрос о подлинности Дмитрия поднимают редко, но скепсис по отношению к версии об Отрепьеве сохраняется. Вячеслав Козляков, автор биографии Лжедмитрия I в серии «ЖЗЛ» (2009), подчёркивает: все источники, на которых строится «официальная» версия, написаны врагами самозванца — Шуйским, патриархом Гермогеном, авторами «Сказаний» Смутного времени, у которых был очевидный мотив очернить покойного государя.

Угличское дело: слишком много нестыковок

Главный аргумент против «чудесного спасения» — материалы следственной комиссии 1591 года, которые, как считается, доказывают гибель царевича. Но и с этим документом не всё благополучно.

Николай Карамзин и Костомаров оценивали следственное дело скептически. Костомаров указывал, что следователи умышленно отобрали показания тех, кто считал, что царевич погиб от собственной руки, и пропустили показания Нагих, подозревавших убийство. «Вопрос о том, не зарезан ли Димитрий, не допускается; явно и умышленно обходят его», — писал он. Показания сторонников несчастного случая совершенно единообразны, словно «все они плелись по одной мерке; камертон дан — все запели унисоном!».

Современный юрист И. Ф. Крылов приводит заключение профессора Р. А. Харитонова, специалиста по детской эпилепсии: во время припадка больной всегда выпускает находящиеся в руках предметы. Значит, сам себе смертельную рану царевич нанести физически не мог. Версия о несчастном случае, таким образом, вызывает серьёзные сомнения с медицинской точки зрения.

Признание матери — и его стоимость

Один из самых весомых аргументов сторонников «подлинного Дмитрия» — признание его матерью, Марией Нагой (в монашестве Марфой). В селе Тайнинском, на глазах огромного количества народа, Дмитрий соскочил с коня и бросился к карете, а Марфа приняла его в объятия, причём оба рыдали.

Скептики говорят: её запугали или подкупили. И действительно, в 1606 году, после убийства Лжедмитрия, та же Марфа столь же охотно отреклась от него. Но это доказывает лишь то, что она меняла позицию под давлением — в обоих случаях. На чьей стороне была правда — узнать уже невозможно.

Долгое время считалось, что Марфа не делала заупокойных вкладов о душе убитого сына. Для сторонников «подлинного Дмитрия» это было важнейшим доказательством: служить заупокойную службу по живому человеку считалось тяжким грехом. Однако в начале XX века в церковных архивах нашли записи о заупокойных вкладах царицы — в том числе один, сделанный ровно в годовщину смерти царевича. Это серьёзно ослабило аргумент, хотя и не сняло вопрос окончательно: вклад мог быть сделан под давлением — или по другому поводу.

Эпилепсия, которая исчезла

Самый сильный довод против отождествления Лжедмитрия с царевичем — медицинский. Настоящий Дмитрий страдал эпилепсией, о чём есть чёткие свидетельства. У Лжедмитрия за все годы его публичной жизни — с 1601 по 1606 год — ни одного припадка не зафиксировано.

Сторонники «подлинного Дмитрия» отвечают на это двумя способами. Во-первых, сведения об эпилепсии содержатся только в материалах следственного дела — документе, который, как показал Костомаров, составлен с явными признаками фальсификации. Во-вторых, история об эпилепсии могла быть заранее сочинена, чтобы потом объяснить гибель подменённого ребёнка.

Противники этой логики резонно замечают: эпилепсия не выдумывается так, чтобы обмануть следствие, а потом забывается на пять лет. Но и они не могут объяснить, почему человек, supposedly искренне веривший в своё царское происхождение, не страдал болезнью, которой страдал подлинный царевич.

Возраст и внешность

Настоящий царевич Дмитрий родился в октябре 1582 года. К 1604 году ему должно было исполниться 22 года. Современники же описывали Лжедмитрия как человека «лет тридцати». Разница в возрасте — серьёзная, хотя и не абсолютная: в те времена возраст на глаз определяли приблизительно.

Внешние отличия тоже были. У Лжедмитрия на лице были заметные бородавки — «бородавка подле носа», по описанию современника. О подлинном цариче Дмитрии на этот счёт ничего не известно — он погиб восьмилетним ребёнком, и сравнивать портреты ребёнка со взрослым человеком бессмысленно.

Загадка, которая не решается

Подведём итог. Версия о Григории Отрепьеве объясняет далеко не всё. Она не объясняет поразительную образованность претендента, его военные навыки, знание польского языка и дворцового этикета. Она не объясняет, зачем самозванец публично демонстрировал «настоящего» Отрепьева. Она не объясняет его уверенность в своём царском происхождении, доходившую до безрассудства. Она не объясняет, почему мать царевича — при всём её непостоянстве — всё-таки признала в нём сына.

Но и версия о подлинном царевиче не безупречна. Возраст, отсутствие эпилепсии, бородавки на лице, противоречивые рассказы о собственном спасении — всё это не сходится. Не говоря уже о том, что версия о подмене ребёнка в Угличе требует существования многолетнего заговора, о котором, будь он реальностью, хоть кто-нибудь бы проговорился.

Подлинная правда об угличской трагедии и о человеке, год правившего Россией под именем Дмитрия Ивановича, скорее всего, навсегда останется неизвестной. Слишком много свидетелей умерло насильственной смертью, слишком много документов было уничтожено или переписано задним числом. Шуйский, придя к власти, сделал всё, чтобы версия о самозванце стала единственно возможной.

Но именно поэтому вопрос не уходит из исторической литературы. Когда факты не складываются в простую картину, честный исследователь не подгоняет их под готовый ответ — он признаёт, что не знает. И в этом незнании — пожалуй, единственное, что можно сказать с уверенностью об одной из главных загадок русской истории.