Мировая республика и коммунизм к 1932 году: каким большевики видели СССР через десять лет после его создания
30 декабря 1922 года в Большом театре делегаты I съезда Советов утвердили Декларацию об образовании СССР. В документе было написано, что новое государство станет «новым решительным шагом по пути объединения трудящихся всех стран в Мировую Социалистическую Советскую Республику». Через десять лет, в декабре 1932-го, Союз подводил итоги первой пятилетки, вводил паспортную систему и входил в самую страшную зиму голода. Ни Мировой республики, ни коммунизма. Но и в 1922-м большевики представляли себе будущее совсем не так, как принято думать.
Мировая республика, вход свободный
Первое, что бросается в глаза в учредительных документах Союза, — его открытость. Декларация прямо оговаривала, что доступ в Союз «открыт всем социалистическим советским республикам, как существующим, так и имеющим возникнуть в будущем». В 1922 году это была не риторика, а рабочая гипотеза. Коминтерн, созданный тремя годами ранее, существовал ровно для того, чтобы такие республики возникали.
Горизонт был короткий. В октябре 1923 года в Германии ждали собственного Октября: в Москве назначили дату выступления, готовили кадры для будущей советской Германии. Восстание ограничилось Гамбургом и было подавлено за три дня. После этого Сталин в декабре 1924 года сформулировал тезис о возможности построить социализм в одной стране, и первоначальный смысл Декларации тихо отменили. Но в момент создания Союза большинство в партии рассчитывало увидеть его через десять лет ядром более широкой федерации, куда вошли бы как минимум Германия и Польша. Вера в скорую европейскую революцию, родившаяся в 1919 году, пережила саму революцию на несколько лет.
Лампочка через десять лет
Самое конкретное представление о будущем давал план ГОЭЛРО. Принятый в декабре 1920 года, он был рассчитан на десять-пятнадцать лет и предусматривал строительство тридцати районных электростанций общей мощностью 1,75 миллиона киловатт. Герберт Уэллс, побывавший у Ленина осенью 1920-го, назвал его в книге «Россия во мгле» «кремлёвским мечтателем»: писатель-фантаст не поверил, что разорённая страна способна на такое.
Для Ленина электрификация была не технической задачей, а формулой строя. «Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны» — эта фраза с VIII съезда Советов в декабре 1920 года означала буквальное: когда в деревне загорится лампочка, крестьянин перестанет быть мелким собственником и станет работником крупного социалистического хозяйства. Через десять лет большевики ожидали увидеть страну, где Волхов, Днепр и Шатура дают ток, а деревня подключена к городу проводом.
Как ни странно, именно эта часть прогноза сбылась почти буквально. К 1931 году показатели ГОЭЛРО были перевыполнены, Днепрогэс пустили в октябре 1932-го. Разница в том, что лампочка в деревню пришла вместе с уполномоченным по хлебозаготовкам.
«Из России нэповской — Россия социалистическая»
Фраза, которой Ленин закончил своё последнее публичное выступление 20 ноября 1922 года на пленуме Моссовета, стала хрестоматийной. Менее известно, какие сроки он при этом называл. В статье «О кооперации», продиктованной в январе 1923 года, Ленин писал, что вовлечь всё население в кооперацию — задача «целой исторической эпохи», и тут же уточнял: «Мы можем пройти на хороший конец эту эпоху в одно-два десятилетия».
Это и есть ленинский образ СССР-1932: страна, где крестьяне добровольно объединились в снабженческие и сбытовые кооперативы, государство удержало «командные высоты» в промышленности, а частная торговля ещё жива, но постепенно теснится. Никакой коллективизации в этом образе нет. Ленин, как показывает коллективная монография «Россия нэповская», подготовленная авторским коллективом под руководством Сергея Павлюченкова, видел в кооперации именно альтернативу насилию над деревней.
Николай Бухарин в 1925 году выразил ту же мысль грубее: к социализму страна будет идти «черепашьим шагом», и это нормально. Ещё в 1922-м это была позиция большинства, а не оппозиции.
Коммунизм для пятнадцатилетних
Был и другой слой ожиданий — не плановый, а почти религиозный. В октябре 1920 года на III съезде комсомола Ленин произнёс фразу, которую потом тридцать лет цитировали в школьных учебниках: поколение, которому сейчас пятнадцать лет, «через 10–20 лет будет жить в коммунистическом обществе». Тем, кому в 1920-м было пятнадцать, в 1932-м исполнялось двадцать семь.
Лев Троцкий в сборнике «Вопросы быта» 1923 года описывал, как это будет выглядеть на практике: общественные столовые вместо кухонь, ясли вместо домашнего воспитания, клуб вместо церкви и кабака. Семья как хозяйственная единица отмирает, быт обобществляется. Опять-таки — десятилетний горизонт, и опять-таки частично сбылось: коммунальные кухни и фабрики-кухни построили, детские сады открыли. Только обобществление быта вышло не из изобилия, а из нехватки жилья.
Чего они боялись
Самая трезвая картина будущего — в документах, которые Ленин диктовал с декабря 1922 по март 1923 года, уже тяжело больной. Она мрачная. В «Письме к съезду» он предупреждал о расколе ЦК из-за отношений Сталина и Троцкого. В заметках «К вопросу о национальностях» писал о великорусском шовинизме и признавал: аппарат «заимствован нами от царизма и только чуть-чуть подмазан советским миром». В статье «Лучше меньше, да лучше» требовал сократить госаппарат и ставил вопрос прямо: сумеет ли советская власть продержаться до победы социализма на Западе. Надежду он возлагал на то, что «Россия, Индия, Китай и т. п.» составляют гигантское большинство населения Земли.
Вадим Сахаров в исследовании «„Политическое завещание“ Ленина: реальность истории и мифы политики» подробно разбирает, как эти тексты использовали в партийной борьбе. Но сам их тон очевиден и без интерпретаций: Ленин представлял СССР через десять лет как государство, которое может не дожить до своего юбилея. Не из-за интервенции, а из-за собственного аппарата и собственного раскола.
Что получилось
В феврале 1931 года Сталин произнёс речь, которая зеркально отразила ленинский десятилетний прогноз: «Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут». Десятилетний горизонт остался, но содержание сменилось полностью. Вместо кооперации — колхозы, вместо «черепашьего шага» — пятилетка в четыре года, вместо мировой республики — осаждённая крепость.
Олег Хлевнюк в биографии Сталина показывает, что сталинский поворот 1929 года был не развитием нэповского курса, а его сломом — при том что ленинский словарь сохранился полностью. Раскол, которого боялся Ленин, произошёл, но закончился не параличом власти, а её концентрацией в одних руках. Кооперация, которую он называл переходом «возможно более простым, лёгким и доступным для крестьянина», обернулась одним из самых кровавых эпизодов межвоенной истории страны.
К декабрю 1932 года в Союзе работали Магнитка, Кузнецк, Днепрогэс, Сталинградский тракторный. Промышленный прогноз 1922 года был не просто выполнен — превзойдён. Но ни один из тех, кто подписывал Декларацию об образовании СССР, не сказал бы, что именно это он имел в виду. Большевики угадали индустриальный облик страны и ошиблись во всём, что касалось людей, которые в ней будут жить.
