Утром 19 марта 1934 года в Мавзолее Ленина царила привычная тишина, нарушаемая лишь шагами посетителей. Среди них был и некто Митрофан Никитин, «ответственный агент» подмосковного совхоза «Прогресс». Его поведение показалось часовому подозрительным. И не напрасно: когда Никитин поравнялся с саркофагом, он внезапно выхватил пистолет. Но его целью был не живой человек — он хотел расстрелять забальзамированное тело вождя мирового пролетариата.
Провал в сердце усыпальницы
Покушение на мумию — первое и единственное в истории Мавзолея — длилось мгновения. По одним данным, часовой и другие посетители успели схватить Никитина до выстрела. По другим — он успел нажать на курок, но промахнулся. Так или иначе, план «расстрелять» Ленина провалился. Осознав это, Митрофан Никитин направил оружие на себя и застрелился. Версия о случайном выстреле в суматохе была отвергнута: в кармане его одежды нашли предсмертную записку.
«Опомнитесь, что вы делаете?»: крик отчаяния в записке
Эта записка, адресованная «всем», была не просто прощальным словом. Это был манифест отчаяния.
«Я, Никитин Митрофан Михайлович, с радостью умираю за народ... От имени трудящихся протестую против рабства, террора и голода, которые посеял Ленин... Опомнитесь, что вы делаете? Куда страну завели? Ведь все катится по наклонной плоскости в бездну!»
В других найденных при нем письмах сумбурного содержания говорилось о «мошенничестве, воровстве, зверстве» и вымирании всего «честного и красивого». Это был не политический заговор, а акт отчаянного протеста рядового человека против реалий 1930-х, где символом всего пошедшего не так он считал лежащего в саркофаге Ленина.
Гриф «Мой архив»: как засекретили инцидент
Дело получило высочайший резонанс. Докладная записка начальника охраны Сталина Карла Паукера легла на стол к самому вождю. Тот наложил на нее лаконичную, но красноречивую резолюцию: «Мой архив. И. Ст.». Это означало полное изъятие дела из всех обычных инстанций и его засекречивание. Свидетелям приказали молчать, а все остальные документы по делу Никитина бесследно исчезли.
История Митрофана Никитина так и осталась бы полузабытым курьезом, если бы не ее чудовищная символичность. Это была попытка уничтожить не человека, а икону; протест не против живой власти, а против застывшей в камне и бальзамированной плоти идеи, которая, по мнению стрелка, привела страну к катастрофе. Государство ответило на этот символический выстрел не расследованием причин отчаяния, а еще более плотной завесой молчания, спрятав правду в сталинский личный архив.
