22 июня 1941 года раскололо историю России надвое. «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами» — эти слова из выступления Молотова знал наизусть каждый. Но сам вождь в тот день молчал. Ни слова народу. Ни приказа армии. Говорят, Сталин впал в прострацию. Заперся на ближней даче и несколько дней не выходил на связь. Говорят, он не верил, что Гитлер решился напасть. Говорят, он собирал чемоданы, чтобы эвакуироваться в Куйбышев. Говорят... Но что было на самом деле?
«Русская Семерка» разобралась в свидетельствах очевидцев, мемуарах и документах. Споры о «первых днях» Сталина не утихают до сих пор.
Вера в договор
К 1941 году Сталин сосредоточил в своих руках абсолютную власть. Все нити управления страной и армией сходились к нему одному. Это имело как плюсы (быстрота решений), так и минусы. Главный минус: если вождь колеблется — система встает.
А он, похоже, действительно колебался.
В СССР к 1941 году сложилась парадоксальная ситуация. Все понимали: война с Германией неизбежна. Разведка докладывала о сосредоточении немецких дивизий у границ. Перебежчики называли дату нападения. Но Сталин не хотел верить. Или делал вид, что не верит, имея свой план.
Пакт Молотова-Риббентропа был для него не просто бумажкой. Он был гарантией. Сталин искренне полагал, что Гитлер не станет воевать на два фронта, пока не покончил с Англией. Он ошибся. И эта ошибка стоила стране чудовищных потерь в первые недели войны.
Утром 22 июня, когда немецкая авиация уже бомбила советские города, а танковые клинья пересекли границу, от Сталина требовалось мгновенное действие. Но его не последовало.
Молчание вождя
Мы привыкли, что в переломные моменты истории лидер обращается к народу. Ленин у броневика. Рузвельт с «беседами у камина». Черчилль с пламенными речами.
Первым о войне советскому народу сообщил Юрий Левитан. Зачитал правительственное обращение. От имени кого? От имени Совнаркома и ЦК ВКП(б). От имени всех, кроме самого главного человека в стране.
Затем, в полдень 22 июня, с обращением выступил нарком иностранных дел Вячеслав Молотов. Именно его голос, а не сталинский баритон, услышала страна в тот роковой день.
Позже Молотов в мемуарах объяснил, почему Сталин отказался выступать:
«Он не хотел выступать первым, нужно, чтобы была более ясная картина, какой тон и какой подход».
В этой версии есть своя логика. Сталин всегда просчитывал действия на несколько шагов вперед. Возможно, он просто выжидал, оценивал реакцию страны и мира.
Но есть и другая версия. Менее дипломатичная. Сталин был в шоке. Он не понимал, как такое могло произойти. Его многолетняя уверенность в нерушимости пакта рухнула за одну ночь. И ему потребовалось время, чтобы собраться с мыслями.
Десять дней тишины
Сталин обратился к народу только 3 июля 1941 года. Через 11 дней после начала войны.
Одиннадцать дней. Для страны, которая горит, это вечность.
Братья Стругацкие в своей знаменитой «Повести о дружбе и недружбе» (а позже — в сценарии фильма «Письма мертвого человека») вложили в уста героя горькую фразу: «В первые дни войны Сталин молчал. И это было самое страшное».
Многие современники подтверждают: отсутствие вождя в эфире порождало панику. Люди не понимали, что происходит. Если Сталин молчит — значит, всё совсем плохо.
Но был и рациональный момент. За эти дни Сталин оценил масштаб катастрофы. Понял, что простая фраза «враг будет разбит» не сработает. Нужно было обратиться к народу не как к начальник к подчиненным, а как к союзникам. И в своем выступлении 3 июля он нашел эти слова: «Братья и сестры». Обращение, которое перевернуло сознание миллионов.
Сталин бежал?
Самая зловещая легенда первых недель войны: Сталин впал в панику и бежал из Москвы в Куйбышев. Аргумент: столицу оставили на произвол судьбы, а вождь спасал свою шкуру.
Что говорят документы? 13 октября 1941 года, когда немцы подошли к Москве на расстояние 100-150 километров, по распоряжению ГКО началась эвакуация правительственных учреждений и дипломатического корпуса в Куйбышев (сегодня — Самара). Часть наркоматов действительно переехала. Кремлевские архивы тоже вывозили.
Сталин остался. Это подтверждают все мемуаристы. Молотов, Микоян, Жуков — все они пишут, что Сталин принял решение не покидать Москву. Понимая, что паника парализует армию и тыл.
Известен эпизод, когда 28 октября 1941 года к Сталину приехал командующий Московской зоной обороны генерал Артемьев. Он спросил, будет ли вождь выступать на торжественном заседании 6 ноября (в канун годовщины революции) и на параде 7 ноября. Сталин ответил: «Да, буду».
Это был риск. Немецкая авиация бомбила Москву каждую ночь. Но парад на Красной площади 7 ноября 1941 года состоялся. Сталин стоял на трибуне мавзолея. Танки шли с парада прямо на передовую.
Этот парад стал символом. Символом того, что Москва не сдана. И Сталин не бежал. Но проблема «прострации» Сталина была не в том, бежал он или нет. Проблема была в параличе управления в самые критические дни.
Верховным главнокомандующим Сталин стал только 8 августа 1941 года. До этого страной и армией руководили разрозненные органы: Ставка, ГКО (образован 30 июня), Совнарком. Реальная власть была в руках вождя — но он не всегда ею пользовался.
Отсюда — чудовищные приказы первого месяца войны. Например, требование «обрушиться всеми силами и средствами на вражеские силы» там, где следовало организованно отходить. Или приказ держать окруженные города любой ценой, что привело к миллионным «котлам» под Киевом, Вязьмой, Брянском.
Историк Олег Горелов пишет: у Сталина не было готового плана на случай полномасштабного вторжения. Он верил, что конфликт с Германией, если и возникнет, будет локальным. Немецкое блицкриг на три тысячи километров — такого он не просчитал.
Нераскаянные ошибки
Мы не ставим целью судить Сталина. Его роль в победе колоссальна — это тоже правда. Но первые дни войны были временем упущенных возможностей и страшных просчетов.
• Укрепления на новых западных границах не построили, а старые разрушили.
• Технику стянули к границе, но не рассредоточили — она стала идеальной мишенью.
• Склады ГСМ и боеприпасов оставили в приграничных округах — они достались немцам почти нетронутыми.
• Войскам приказали не поддаваться на провокации — и когда вермахт перешел границу, многие части просто спали в казармах.
И главное — Сталин молчал. Одиннадцать дней. Для страны, которая впервые столкнулась с тотальной войной, эти дни стали самыми страшными. Потому что вождь, которого боготворили и боялись, вдруг исчез.
Братья и сестры
И все же Сталин нашел в себе силы. 3 июля он вышел к микрофону. Он не обещал легкой победы. Он говорил о «смертельной опасности», о «кровавом терроре», о необходимости «не щадить сил». Но главное — он назвал народ «братьями и сестрами». Не «товарищами» и не «гражданами».
Это было признание: войну выиграет не вождь и не партия. Ее выиграет народ. Может быть, это запоздалое прозрение. Но оно решило исход битвы.
