О первом и последнем президенте СССР спорят до сих пор, но в одном сходятся и поклонники, и противники: говорил он не так, как положено было говорить генеральному секретарю. После Брежнева, читавшего по бумажке с трудом, и Черненко, читавшего её с ещё большим трудом, Горбачёв показался страной человеком живой речи. А потом страна начала эту речь разбирать по словам — и обнаружила, что с ней что-то не так.
Ставропольское наследство
Горбачёв родился и вырос в селе Привольное на Ставрополье, и говор его малой родины остался с ним на всю жизнь. Это заметно даже в поздних интервью. Южнорусское произношение — вещь узнаваемая: фрикативное «г», то самое, которое в Москве обозначают буквой «h», мягкое «т» на концах глаголов, особая интонация, тянущая фразу вниз. Для филолога здесь нет ничего криминального: это нормальный региональный вариант русского языка, на котором говорят миллионы людей от Курска до Краснодара.
Проблема была не в говоре как таковом. Проблема была в том, что до Горбачёва советская власть десятилетиями приучала страну к мысли: с трибуны Кремля звучит эталонная норма. Радиодикторы и дикторы Центрального телевидения проходили жёсткий отбор именно по произношению. И вдруг из того же Кремля заговорил человек, который говорил «по-ставропольски». Это был культурный шок, и шок тем более сильный, что речь шла о лидере, сделавшем слово — гласность — главным своим инструментом.
Лингвист Максим Кронгауз, много писавший о языке перестройки, отмечал, что Горбачёв стал первым советским руководителем, чью речь публика вообще начала воспринимать как речь, а не как ритуальное озвучивание текста. Именно поэтому его ошибки и были так заметны: их впервые стали слушать.
«НАчать», «углУбить», «мЫшление»
Главный пункт обвинения — ударения. Три слова превратились в клеймо: «нАчать», «углУбить» и «мЫшление». К ним добавляли «прИнять» и «обеспечЕние». Это действительно отступления от литературной нормы, но происхождение у них разное.
«НАчать» — типичное южнорусское ударение, диалектная черта. «УглУбить» — тоже встречается в народной речи, хотя словари его не признают. А вот с «мЫшлением» история сложнее. В старых словарях ударение на первом слоге отмечалось как допустимое, оно считалось вариантом философского, книжного произношения, восходящим к XIX веку. Горбачёв, по всей видимости, усвоил его в годы учёбы на юридическом факультете МГУ, где преподавательская среда ещё хранила эту традицию. То есть одно из самых осмеянных «горбачёвских» ударений было не ошибкой провинциала, а наоборот, следом старой университетской культуры, которую массовый слушатель уже не опознавал.
Сам Горбачёв о своих ударениях знал и говорил об этом в интервью без обиды. Он признавал, что привычка сильнее нормы, и, по его словам, не считал нужным ломать себя ради телевизионной картинки. Это характерная черта: человек, переменивший всё вокруг, не стал менять собственную речь.
Что делало его речь такой длинной.
Второй упрёк — многословие. Горбачёв мог говорить без бумажки по два-три часа, и это поначалу восхищало. В 1985 году, когда он на улице Ленинграда остановился поговорить с прохожими и этот разговор показали по телевидению, страна увидела невиданное: генсек разговаривает. Но к 1989–1990 годам та же способность стала раздражать.
Устная речь Горбачёва строилась по особым законам. Он начинал фразу, не зная, где она закончится, нанизывал придаточные, возвращался к началу, уточнял уже сказанное. На бумаге, в стенограммах съездов, это выглядит тяжело: длинные периоды с обилием вводных слов — «так сказать», «понимаете», «я бы сказал». В живом исполнении это компенсировалось интонацией и жестом, но при чтении распадалось.
Лингвисты, изучавшие политическую речь перестройки, обратили внимание на характерные горбачёвские конструкции. Он любил безличные обороты, снимающие ответственность с говорящего: «надо определиться», «есть мнение», «процесс пошёл». Последнее выражение стало крылатым и в известном смысле описывало саму манеру его речи — процесс, который идёт, но куда, не вполне ясно. Любил он и слова-амортизаторы: «давайте не будем», «я думаю, мы подумаем». Это была речь человека, привыкшего к партийному аппарату, где прямое высказывание опасно, а намёк — безопасен.
Новые слова, старый синтаксис
При этом именно Горбачёв ввёл в массовый обиход целый пласт лексики. «Гласность», «ускорение», «новое мышление», «консенсус», «плюрализм», «общечеловеческие ценности», «человеческий фактор» — всё это звучало с высшей трибуны впервые или впервые в таком объёме. Составители «Словаря перестройки» (вышел в 1992 году) фиксировали десятки слов и выражений, которые либо родились в его речах, либо через них попали в язык.
Парадокс в том, что новые слова он вкладывал в старую синтаксическую рамку. Партийный канцелярит с его «обеспечить», «усилить», «поднять на новый уровень» никуда не делся. Получался гибрид: «углубить перестройку», «обеспечить плюрализм мнений», «консенсус по ключевым вопросам». Слушатель чувствовал несоответствие формы и содержания, но объяснить его не мог — и списывал на косноязычие.
Между тем Горбачёв был далеко не косноязычен. Его импровизации на пресс-конференциях показывают человека с быстрой реакцией и вполне свободным владением словом. Знаменитое «кто есть ху» — а это была попытка перевести в шутку английское who is who — не оговорка, а игра, причём удавшаяся: фраза мгновенно разошлась. Он умел шутить, умел парировать, умел держать зал. Чего он не умел — так это говорить коротко и ясно, когда от него ждали именно этого.
Почему над ним смеялись
Горбачёв стал первым советским лидером, которого открыто пародировали при жизни и при власти. Геннадий Хазанов, Михаил Грушевский, позже Максим Галкин — все они строили номера на «нАчать» и «углУбить», на южном «г», на бесконечных «понимаете». Публика хохотала, и в этом смехе была важная перемена: власть перестала быть священной, над ней стало можно смеяться вслух. Горбачёв сам это сделал возможным, и сам же первым за это заплатил.
Но пародия — это всегда упрощение. Горбачёвские ударения высмеивали так настойчиво ещё и потому, что это была безопасная мишень. Критиковать политику в 1988 году уже было можно, но страшновато; критиковать произношение — пожалуйста. Насмешка над языком стала способом выразить недовольство, не называя его вслух. По мере того как росли очереди и пустели прилавки, «нАчать» звучало всё злее.
Есть и ещё один слой. Для интеллигенции, которая Горбачёва поддерживала, его речь была постоянным источником неловкости. Они ждали реформатора, который говорит на их языке, а получили реформатора, который говорит на языке ставропольского крайкома с вкраплениями университетской философии. Эта неловкость тоже выливалась в иронию — ироничную, но дистанцирующую.
