Мгновение, разоблачившее сущность
Снимок сделал американский фотограф Рэймонд Д’Аддарио, которому поручили вести фотохронику заседания. Он и сам не ожидал подобного. В перерыве между допросами свидетелей кто-то из адвокатов бросил неловкую шутку. И тогда бетонные лица нацистов треснули — они заулыбались, захихикали, как заговорщики в баре.
Д’Аддарио нажал на спуск. И получил самое страшное, что может быть в зале суда: смех палача над своей жертвой. Дело в том, что за несколько минут до этого переводчик озвучил очередную страницу обвинения. Там было перечислено: количество уничтоженных людей в концлагере Освенцим, количество детей, отправленных в газовые камеры. Вместо того чтобы опустить глаза, они просто пропустили это мимо ушей. А потом кто-то сказал что-то смешное, и Геринг вновь почувствовал себя в своей тарелке — окружённый старыми товарищами, вне всяких правил и вины.
Фотография обошла все мировые газеты. Для обывателя она стала шоком. Люди не могли понять: как можно смеяться, когда из динамиков только что звучали показания о шести миллионах убитых евреев? Это был не просто цинизм. Это было отрицание человечности как таковой.
Почему они улыбались?
Улыбки нацистов — это не глупость и не защитный механизм. Это было их истинное лицо. Психиатры, наблюдавшие за подсудимыми, пришли к выводу: большинство из них не считали себя виновными. Геринг, главный фигурант процесса, держался как король, жевал жвачку (тогда это был символ лоска) и откровенно провоцировал судей.
Он прекрасно понимал: всё кончено. Ему не жить. Но до последнего вздоха он хотел играть роль — лидера партии, которого судят победители, а не правосудие. Смех в его исполнении — это не веселье, а средство психологической защиты. Если ты улыбаешься, значит, ты не сломлен. Если ты смеёшься над ужасами, которые тебе приписывают, ты отрицаешь их реальность.
Но для зрителей это выглядело как чудовищное надругательство над памятью погибших. Особенно тяжело это было переживать советским журналистам, сидевшим в зале размером меньше футбольного поля. Они видели эти гримасы и помнили цифры.
«Отвратительный снимок» как зеркало эпохи
Почему именно эту фотографию называют самой отвратительной на Нюрнбергском процессе? Потому что она обнажила главную проблему: правосудие бессильно перед внутренним миром человека. Можно повесить преступника, но нельзя заставить его раскаяться. Геринг так и не покаялся — накануне казни он раздавил ампулу с цианидом, оставив палачей ни с чем.
Смех нацистов на скамье подсудимых — это последняя пощёчина человечеству. Именно поэтому снимок Д’Аддарио вошёл во все учебники истории как иллюстрация тотального морального банкротства.
И, как ни парадоксально, именно этот смех помог в своё время Нюрнбергскому процессу. Когда газеты напечатали эти улыбки, у общественности пропали последние сомнения в справедливости смертных приговоров. Люди требовали одного: чтобы эти лица больше никогда не улыбались.
Эхо в зале суда
Сегодня на том месте, где стояла скамья подсудимых, — музей. Говорят, туристы иногда слышат странный звук: будто смех, отдалённый, звенящий и нечеловеческий. Возможно, это просто акустика старого здания.
Но если прислушаться, можно различить и другой звук — шёпот миллионов ушедших. И этот шёпот громче любого смеха. Он напоминает нам о том, что нельзя забывать: иногда улыбка на лице преступника страшнее любого оружия. Страшнее, потому что она убивает последнее — надежду на то, что зло осознаёт себя злом.
Нюрнберг казнил нацистов. Но он не смог истребить тот цинизм, который позволяет смеяться над чужой болью. И пока мы помним этот снимок, у нас есть шанс не допустить, чтобы такое повторилось.
