В воздушных боях Второй мировой существовал пласт неписаных законов, которые не фиксировались в уставах, но соблюдались — или нарушались — обеими сторонами. Эти правила касались прежде всего того, как вести бой с противником, уже потерявшим возможность сопротивляться. И здесь советские и немецкие асы демонстрировали поразительное сходство в декларациях — и не менее поразительные расхождения в признаниях о том, что происходило на самом деле.
Рыцарский кодекс, пришедший из Первой мировой
Традиция «рыцарей воздуха» восходила к временам «красного барона» Манфреда фон Рихтгофена. Именно он сформулировал негласные принципы ведения воздушного боя, среди которых центральное место занимал запрет на расстрел парашютистов — пилотов, покинувших подбитый самолёт . Для немецких асов, награждённых Рыцарским крестом, соблюдение этого кодекса было обязательно. В биографической книге о люфтваффе подчёркивалось: «Для германского пилота было просто немыслимо обстреливать вражеского пилота, выпрыгнувшего с парашютом. Немцы считали, что это не сражение между солдатами, а грязное убийство» .
Адольф Галланд, командующий истребительной авиацией люфтваффе, вспоминал, как Геринг спросил его, подчинился бы он приказу стрелять по вражеским парашютистам. Галланд ответил, что посчитал бы это хладнокровным убийством и никогда бы не выполнил такой приказ. Геринг, сам бывший ас Первой мировой, одобрил этот ответ .
Немецкие асы — Гриславски, Крупински, Баркхорн, Хартманн, Липферт — в мемуарах единодушно возмущались нарушением этого правила, причём адресовали упрёки не советским, а американским лётчикам. «К сожалению, того же нельзя сказать об американском пилоте-истребителе, который слишком часто нарушал эту традицию воздушного боя», — эта фраза из книги Толивера и Констебля повторяется в огромном количестве немецких мемуаров .
Советская сторона: «У нас садистов не было»
Советские лётчики в своих воспоминаниях придерживались иной логики. Они практически не апеллировали к рыцарским традициям Первой мировой — культурный разрыв, вызванный революцией 1917 года, сделал эту связь неактуальной. Вместо этого они говорили об общечеловеческой морали: «У нас в полку садистов не было», «Ведь это всё равно, что расстрелять безоружного или сдающегося в плен», «У нас считалось так — в воздухе дерись, а это получается вроде как лежачего бить» .
Характерная деталь: советские лётчики почти не использовали местоимение «я» в этих признаниях. Они говорили от имени полка: «Мы не расстреливали немцев в воздухе. Моды такой не было». «Я не знаю ни одного лётчика нашего полка, кто стрелял в парашютистов» . Эта коллективная формулировка отражала и реальную практику, и особенности советского мемуарного канона.
При этом практически все советские лётчики утверждали, что немцы стреляли по парашютистам — особенно в начале войны. Немецкие асы, в свою очередь, говорили то же самое об американцах. Возникает симметричная картина: каждая сторона приписывала нарушение правил противнику, но не себе.
Покрышкин: как правило было нарушено
Александр Покрышкин, трижды Герой Советского Союза, в начале войны строго соблюдал запрет на стрельбу по парашютистам. Но в какой-то момент его позиция изменилась — и изменилась радикально. Согласно воспоминаниям, причиной стала гибель его ведомого Николая Островского. Молодой лётчик был сбит, а после катапультирования расстрелян в воздухе .
Покрышкин не только сам стал стрелять по немецким пилотам на парашютах, но и отдал соответствующий приказ подчинённым. В его мемуарах описан эпизод, когда инженер полка Яков Жмудь вернулся из поездки в Ногайск, где видел тела расстрелянных немцами мирных жителей — женщин, стариков, детей. Покрышкин пообещал ему уничтожить несколько немецких самолётов в отместку. И сделал это .
Этот эпизод важен для понимания природы неписаных правил. Они соблюдались до тех пор, пока обе стороны признавали их ценность. Когда одна сторона — или обе — переступала черту, кодекс рушился. Война на Восточном фронте с обеих сторон велась с ожесточением, которое плохо сочеталось с рыцарскими условностями.
Что говорят немецкие документы
Немецкие приказы, однако, не всегда подтверждают версию о systematic расстреле парашютистов. Приказ командующего немецкими войсками в Крыму от 31 августа 1943 года прямо запрещал стрелять по советским лётчикам, спускающимся на парашютах: «Это недопустимо, ибо их нужно допросить, получить от них интересующие командование сведения» . Исключения делались только в двух случаях: когда парашютист приземляется на своей территории или когда нет возможности захватить его в плен.
Документ, разумеется, не отменяет того факта, что отдельные пилоты могли нарушать запрет. Но он показывает: на уровне командования люфтваффе стрельба по парашютистам не поощрялась, а иногда и прямо запрещалась — по прагматическим соображениям, если не по моральным.
Тактика как зеркало менталитета
Различия в неписаных правилах проявлялись не только в отношении к парашютистам. Сама тактика ведения боя отражала разные представления о том, что такое победа.
Немецкие асы, такие как Эрих Хартманн, исповедовали тактику «свободного охотника». Хартманн говорил: «80 процентов моих жертв даже не подозревали о моём присутствии, пока я не открывал огонь». Его метод — сбить и немедленно скрыться, причём сбить слабейшего: «Оцените, имеется ли у противника отбившийся или неопытный пилот. Такого пилота всегда видно в воздухе. Сбейте его. Гораздо полезнее поджечь только одного, чем ввязываться в 20-минутную карусель» .
Покрышкин действовал иначе. Его первоочередная цель в бою — не слабейший, а ведущий группы противника. Среди сбитых им самолётов преобладают пикировщики Ю-87 и бомбардировщики Ю-88 — те, кто нёс бомбы на советские войска . Немецкий ас Герман Граф в разговоре с советским лётчиком признавал: «Для них война — личная победа, дух коллективизма им чужд. У нас — наоборот» .
Эта разница в подходе — индивидуальный счёт против выполнения боевой задачи — определяла и отношение к противнику. Для немецкого «охотника» враг был прежде всего средством увеличить личный счёт. Для советского лётчика, действовавшего в интересах группы и фронта, враг был препятствием к выполнению задачи. В первом случае рыцарский кодекс имел смысл как часть профессиональной субкультуры. Во втором он уступал место логике тотальной войны.
Границы, которые не выдерживали напряжения
Неписаные правила войны существовали — в мемуарах, в интервью, в разговорах между своими. Но они не были абсолютными. Пропаганда с обеих сторон работала на то, чтобы стереть человеческое лицо врага. В советских ВВС политработа была массированной: перед вылетом лётчикам напоминали о Майданеке, о расстрелянных семьях, о том, что против них «не солдат, а дьявол» . В люфтваффе пропаганда была слабее, но война на Востоке с самого начала велась с пониманием, что это «война без правил» .
Йозеф Хейзинга, нидерландский историк, писал, что правила войны держатся на взаимном признании сторон как равных. Когда одна сторона перестаёт видеть в противнике такого же солдата, кодекс рушится. На Восточном фронте это признание было подорвано с обеих сторон — расовой идеологией нацизма с одной стороны и сталинской пропагандой классовой ненависти с другой.
Немецкие асы, такие как Хартманн, в последних интервью говорили: «Мне нравится думать, что парни, подобные ему [сбитому советскому лётчику], вернулись домой и рассказали своим соотечественникам правду о нас, а не ту пропаганду, которая изливалась после войны» . Это признание — запоздалое, сделанное через десятилетия — показывает, что и по другую сторону линии фронта были люди, пытавшиеся сохранить остатки человечности в войне, где это было почти невозможно.
Неписаные правила воздушной войны не были ни универсальными, ни абсолютными. Они держались на традиции, на профессиональной гордости, на чувстве товарищества между теми, кто каждый день смотрел смерти в лицо. Но они рушились под давлением идеологии, пропаганды и ожесточения, которое нарастало с каждым годом войны. В конечном счёте, единственное правило, которое соблюдалось неукоснительно, было простым: выжить и выполнить задачу. Всё остальное было делом личного выбора — и личной ответственности.
