Надежда до последнего вздоха
Пожалуй, самая поразительная черта поведения Ежова в финале его истории — это абсолютная, почти патологическая надежда на помилование. Создатель чудовищной репрессивной машины, человек, подписавший десятки тысяч смертных приговоров, до самого конца верил, что Сталин проявит к нему милосердие. Даже его последнее слово в суде, которое он произнёс 3 февраля 1940 года, было буквально пронизано надеждой на благоприятный исход.
Эта надежда, видимо, подогревалась визитом Лаврентия Берии в тюрьму накануне суда. Именно Берия, как полагал Ежов, мог стать его спасителем. Впоследствии в своём последнем слове он даже передал слова Берии, который якобы сказал бывшему коллеге: «Не думай, что тебя обязательно расстреляют». Ежов ухватился за эту фразу, как за соломинку, не желая замечать, что игра уже давно проиграна.
«Я почистил 14 тысяч чекистов»
Но надежда на помилование не сделала Ежова сломленным или кающимся. В своём последнем слове он вёл себя с дерзостью, которая граничила с безумием. Он категорически отверг все обвинения в свой адрес, но при этом… выразил сожаление, что 14 тысяч «почищенных» им чекистов оказалось недостаточно.
Эта фраза — крик души палача, который считал себя невиновным, потому что выполнял «важную государственную работу». В его сознании не было места раскаянию: он гордился тем, что сделал, и жалел лишь о том, что остановился на полпути. По его логике, если бы он «почистил» больше, возможно, его бы не тронули.
Просьбы и последнее «ура» вождю
Наряду с этой демонстрацией лояльности Ежов выступил с рядом просьб, которые показывают его озабоченность судьбой семьи. Он попросил не репрессировать родственников, обеспечить достойную старость матери и воспитание дочери. В этом он был похож на многих других осуждённых в ту эпоху — даже на пороге смерти он пытался защитить своих близких.
Но самым поразительным стало его послание Сталину. Ежов попросил передать вождю, что данный процесс является лишь «стечением обстоятельств» и, возможно, происками врагов. И в завершение он произнёс фразу, которая должна была стать его индульгенцией: «Передайте Сталину, что умирать я буду с его именем на устах».
Согласно другим источникам, эти слова стали его последними. Некоторые данные указывают, что, стоя перед дулом пистолета, Ежов выкрикнул: «Да здравствует Сталин!». Возможно, именно так он хотел умереть — верным псом своего хозяина, даже когда хозяин приказал его убить.
Унижение перед смертью
Поведение Ежова в последние часы перед казнью резко контрастирует с той картиной, которую рисовала советская пропаганда о «несгибаемых большевиках». По некоторым данным, перед казнью его заставили раздеться догола, и охранники избили его.
Даже в тюрьме, куда его поместили после ареста в 1939 году, он вёл себя далеко не героически. Его заключили в крохотную одиночную камеру в Сухановской тюрьме, где были только табуретка и прикрученные к стене нары. Рядом с ним постоянно находился контролёр, чтобы он не покончил с собой. Но Ежов и не думал о самоубийстве. Он всё ещё надеялся спастись, писал записки Берии, уверяя, что по-прежнему предан партии.
Однако с ним случился нервный припадок. Человек, который отправлял на смерть тысячи, сам оказался не готов к встрече с собственной гибелью. Он сломался, но так и не смирился.
Заключение
Николай Ежов умер, как и жил — в мире иллюзий. Он надеялся на милость, которой не заслужил, и не желал признавать очевидного: его судьба была предопределена в тот момент, когда Сталин решил, что «железный нарком» выполнил свою роль. Создав машину террора, Ежов стал её последней жертвой.
Его последние слова — будь то «Да здравствует Сталин!» или обещание умереть с его именем на устах — это не проявление верности, а последняя, отчаянная попытка спасти свою шкуру. Он льстил вождю до самого конца, надеясь, что лесть спасёт его. Но Сталин не нуждался в живом Ежове. Ему нужен был мёртвый Ежов — как предупреждение для всех остальных.
Казнь «кровавого карлика» стала идеальным финалом для одной из самых мрачных фигур XX века. Он ушёл в небытие, не поняв главного: в системе, которую он сам помог создать, нет места для милосердия. И его собственная смерть стала лишь ещё одним пунктом в длинном списке, который он когда-то подписывал своей рукой.
