В истории палачей редко бывает так, чтобы их конец был столь же жалок, сколь чудовищна была их жизнь. Николай Ежов, нарком внутренних дел, чьё имя стало синонимом Большого террора 1937–1938 годов, был расстрелян 4 февраля 1940 года. И то, как он вёл себя перед смертью, разительно отличается от образа «железного наркома», который выстраивала советская пропаганда. Вместо стоицизма — истерика. Вместо достоинства — слёзы и крики. Вместо «умирать с именем Сталина на устах» — борьба с конвоем и просьбы не мучить.
Что известно о последних минутах
Свидетельства о поведении Ежова перед казнью расходятся, и это расхождение само по себе показательно. С одной стороны, есть рассказ прокурора Афанасьева, присутствовавшего при исполнении приговора. Согласно его воспоминаниям, когда Ежову объявили, что его апелляция отклонена, он «стал истеричным. Он начал икать, плакать, и когда его вели к "месту", его пришлось тащить за руки по полу. Он сопротивлялся и ужасно кричал» . Это описание — одно из самых конкретных и восходит к человеку, который находился в комнате и чья обязанность состояла в том, чтобы удостоверить личность казнённого .
С другой стороны, существует свидетельство генерала Павла Судоплатова, который утверждал, что Ежов, когда его вели на казнь, пел «Интернационал» . Эта версия получила широкое распространение в популярной литературе, но она происходит от человека, который лично при казни не присутствовал, и не подкреплена другими независимыми источниками. Судоплатов был высокопоставленным чекистом и мог знать детали, но его рассказ скорее относится к жанру мемуаров, где факты часто перемешаны с желанием автора представить себя осведомлённым.
Англоязычная Википедия, обобщая доступные источники, также упоминает, что после вынесения приговора Ежов «стал слабеть и начал оседать, но охранники подхватили его и вывели из комнаты. Немедленная апелляция о помиловании была отклонена, и Ежов впал в истерику и плакал. Вскоре его пришлось тащить из комнаты, он боролся с охранниками и кричал» .
Просьба, которая говорит больше, чем приговор
Ещё одна деталь, которая подтверждается несколькими источниками и которая плохо вяжется с образом «железного наркома», — это его просьба перед смертью. Ежов просил: «Расстреляйте меня спокойно, без мучений... Передайте Сталину, что умирать я буду с его именем на устах» . Адвокат Игорь Бушманов в комментарии для РЕН ТВ также подтверждает: Ежов «просил лишь не мучить его перед смертью и говорил о том, что он будет умирать со словами благодарности Сталину» .
Эта просьба — «без мучений» — звучит особенно жутко в устах человека, который сам отправлял на смерть сотни тысяч людей, и для которого пытки были обыденным инструментом работы. Он знал, что такое смерть в застенках НКВД, не понаследству. И когда очередь дошла до него, он хотел, чтобы всё закончилось быстро.
Контраст с официальной версией
Официально о казни Ежова не сообщалось ничего. Его имя просто исчезло из газет, а в народе распространялись слухи один другого мрачнее: что он сошёл с ума и сидит на цепи в психбольнице, что он повесился, прикрепив на грудь табличку с ругательством . Эти слухи были удобны власти: они позволяли не признавать, что человек, которого ещё недавно называли «любимцем народа» и печатали в «Мурзилке» , закончил жизнь так, как он закончил.
Показательно и то, что Ежова расстреляли не в главной камере исполнения приговоров в подвале Лубянки, а в специальном помещении на Варсонофьевском переулке, построенном по его собственным указаниям . Это была низкая квадратная постройка с толстыми стенами и покатым цементным полом, чтобы кровь можно было смывать водой из шлангов. Ежов создал эту машину смерти для других. Его в ней же и убили.
Заключение
Если отбросить романтические версии о пении «Интернационала», картина получается прозаичной и унизительной. Человек, который годами отправлял людей на смерть, перед собственной казнью потерял контроль над собой. Он плакал, кричал, сопротивлялся, и его волокли по полу. Он просил не мучить его — и это, пожалуй, самое человеческое, что о нём можно сказать. Не потому, что это вызывает сочувствие, а потому, что это обнажает простую истину: палачи обычно не готовы к тому, что они делают с другими.
Ежов умер так, как умирали многие его жертвы: в подвале, без публики, без объяснений, с прахом, высыпанным в общую могилу на Донском кладбище . Разница лишь в том, что его смерть была быстрой, а многим из тех, кого он отправил на смерть, повезло меньше. История не знает справедливости в загробном смысле, но она знает иронию. И в случае с Николаем Ежовым эта ирония оказалась жестокой и точной.
