Лестница в никуда
21 февраля 1852 года. Дом на Никитском бульваре в Москве. Писатель уже несколько дней почти не вставал. Истощенный голодовкой и лихорадкой, он лежал, укрытый с головы до ног. В одиннадцатом часу вечера, согласно воспоминаниям тещи графа Погодина, находившейся рядом, Николай Васильевич неожиданно громко закричал: «Лестницу! Поскорее, давайте лестницу!»
Этот крик был последним. Почему умирающий мистик, автор «Мёртвых душ», взывал к лестнице?
Версий много, и все они не о плотницком инструменте. Гоголь был глубоко верующим человеком, который к концу жизни почти полностью погрузился в аскетическую практику. Он знал Священное Писание и жития святых. Известно, что перед смертью те же самые слова о лестнице произносил святитель Тихон Задонский — духовный авторитет и любимый писатель самого Гоголя. Для святого лестница была незыблемым символом восхождения души к Богу, той самой Иаковлевой лестницей из Ветхого Завета.
Но зов Гоголя был не просто молитвой. В одном из писем он сам признавался: «Долгое воспитание еще предстоит мне, великая, трудная лестница» . Крик «Лестницу!» — это агония человека, который понимал: путь не пройден, томление духа не закончено, а времени уже не осталось. Ему подали руку, но лестницу, ведущую вверх, никто так и не протянул. Возможно, это был последний, мгновенный образ, рожденный умирающим мозгом: трап на корабль, который уплывает без него.
«Как сладко умирать!»
Но странности на этом не закончились. За несколько дней до того, как кричать о лестнице, Гоголь, находясь в сознании, произнес фразу, которая кажется абсурдной для человека, которого мучили страх смерти и тафефобия (боязнь быть заживо погребенным). По свидетельству профессора Шевырева, одними из последних его ясных слов были совершенно другие: «Как сладко умирать!» .
Для человека, который почти три недели сознательно морил себя голодом, приказывал слугам отгонять врачей и требовал оставить его в покое, это не было сумасшествием. В православной традиции момент смерти — это момент встречи со Христом, которого Гоголь боялся и ждал одновременно. Смерть становилась избавлением от того груза духовной работы, который он на себя взвалил. В этой фразе слышится не отчаяние, а странный, потусторонний покой.
Предсмертная литература
Мы можем бесконечно рассуждать о мистике, но нельзя забывать о приземленных вещах. За две недели до этого, в ночь с 11 на 12 февраля, Гоголь сжег второй том «Мертвых душ». Это был не просто жест отчаяния из-за критики фанатичного священника Матфея Константиновского. Гоголь уничтожал несостоявшуюся реальность. Уничтожив рукопись, он уничтожил смысл своего земного существования.
Врачи, лечившие Гоголя в последние дни, добили его: им казалось, что это спасение. В ход пошли пиявки, холодные ванны и кровопускание, что только усугубило истощение. Организм, и так убитый аскезой, сдался.
Гоголь не кричал о помощи. Он кричал о пути к Богу. А «сладость умирания» стала тем финальным аккордом, который его современники и мы до сих пор пытаемся услышать в мареве загадок русской литературы.
