Откуда взялось прозвище
В начале 1920-х Толстой оказался в Берлине и Париже — одним из многих белых эмигрантов. Но держался он совсем не так, как большинство из них. Пока другие переживали утрату и ностальгию, он жил так, будто приехал в отпуск. Пил, занимал деньги, не отдавал, хамил — и всё это в среде, где ценились сдержанность и достоинство.
Прозвище «Нотр хам де Пари» родилось именно тогда. Это не была случайная шутка — это была сжатая оценка целой череды его поступков. Толстой не тайком пользовался чужим, он делал это открыто и с вызовом. Эта манера — «я так хочу, и что вы мне сделаете» — вызывала у соотечественников, таких же изгнанников, но всё ещё пытавшихся сохранить лицо, смесь раздражения и бессилия.
Пишущая машинка, которую он не вернул
Писательница Надежда Тэффи оставила воспоминание, которое стало почти идеальной иллюстрацией к этому прозвищу. Толстой взял у знакомой дорогую пишущую машинку, обещав вернуть через две недели. Прошёл год. Машинка оставалась у него. Хозяйка не выдержала и сама напомнила о ней.
Реакция Толстого была классической: «Только потому, что вы за неё заплатили, вы считаете её своей? Очень жаль, но я не могу потакать вашему капризу. Она мне сейчас самому нужна». И с этими словами он с достоинством удалился.
История с машинкой разошлась по эмигрантским кругам. Запомнилась она не потому, что вещь была дорогой, а потому, что логика Толстого — «твоё — это моё, а моё остаётся моим» — была откровенно бесстыдной. Он не выкручивался, не оправдывался. Он просто объявлял правило: захотел — взял.
Двадцать человек и один чайник
Если история с машинкой — это ещё вопрос личной порядочности, то «чайник» — уже чистая афера.
В 1921 году Толстой собирался уехать из Парижа в Берлин. Перед отъездом он нашёл двадцать покупателей и продал каждому один и тот же чайник. Цена была объявлена как половинная, каждый заплатил, получил расписку и решил, что ему повезло. После чего Толстой с чайником уехал.
Эта история в эмигрантской среде ходила как анекдот. Двадцать человек, один чайник, один жулик. Но поражала даже не сама афера, а то, с каким спокойствием Толстой её провернул. Он как будто не считал, что делает что-то не то. Или считал, что именно так и надо жить.
Имение, которого не было
Самая громкая «сделка» Толстого — продажа несуществующего имения.
Один богатый француз верил, что большевики вот-вот падут, и хотел купить землю в России. Толстой немедленно откликнулся: конечно, у меня там есть имение, продам. Имение «Борточки» — восемнадцать тысяч франков. Француз заплатил. Ничего, разумеется, не получил — никакого имения не существовало.
Ирония в том, что Толстой действительно был графом, действительно происходил из знатного рода. Но имение «Борточки» было чистой фикцией. Он продал пустой звук и получил деньги за обман, за который даже не собирался отвечать.
Почему эмигранты его особенно не любили
Среди эмигрантов хватало и жуликов, и падших людей. Но Толстой выделялся тем, что в его поведении было откровенное высокомерие.
Одна деталь хорошо это показывает. На одном приёме он складывал в коробку бутерброды и пирожные со стола, объясняя, что возьмёт их сыну на завтрак. Если бы так поступил кто-то другой, это выглядело бы просто жалко. Но у Толстого это выходило с этакой барской снисходительностью — «беру, потому что имею право».
В советское время эта манера никуда не делась. Однажды он обедал за одним столом с двумя известными лётчиками. На стол подали телятину, а лётчикам достались лишь обрезки. Толстой тут же отреагировал: они, мол, простые люди, нечего им рассчитывать на лучшее.
Именно это эмигрантов раздражало больше всего. Он воровал не от нужды, обманывал не от голода. Делая всё это, он в глубине души оставался тем же графом, который уверен, что ему по праву рождения положено больше, чем другим. Эмиграция сбросила его с социальной лестницы, но не вытравила из него эту психологию.
«Акробат» — его собственное признание
Сам Толстой однажды сказал фразу, которую можно считать честнейшим признанием. В разговоре с Юрием Анненковым он признался, что в литературе ему приходится быть «акробатом» — имея в виду, в частности, переписывание «Петра Первого» в соответствии со сталинским взглядом на историю.
Есть и другое его высказывание, тоже широко известное: «Я большой циник, мне всё равно. Я обыкновенный человек, хочу жить, хочу жить хорошо, вот и всё».
Эта фраза в контексте прозвища «Нотр хам де Пари» звучит особенно резко. Человек, который знает, кто он, и продолжает быть таким, — это хуже, чем просто безнравственный человек. Потому что у него нет оправданий, нет истории про «вынужденные обстоятельства». Он просто выбрал эту дорогу.
Классик, которого не любили
Место Толстого в советской литературе прочно. «Пётр Первый» до сих пор остаётся образцом исторического романа, «Хождение по мукам» переиздаётся. Но его поведение в частной жизни сделало его в глазах современников человеком «талантливым, но сомнительным в моральном отношении».
Прозвище «Нотр хам де Пари» сохранилось не потому, что оно смешное, а потому, что оно точное. В одном каламбуре сошлись две вещи: парижский эмигрантский статус Толстого и его откровенное хамство. Русский в Париже, граф и хам одновременно. Сочетание настолько абсурдное, что его оставалось только обыграть в шутке.
Сам Толстой, скорее всего, на это прозвище не обижался. Он понимал, что он за человек, лучше большинства своих критиков.
