Слова «вероломно, без объявления войны» знакомы каждому с детства. В них — суть того утра 22 июня 1941 года, когда советские люди узнали о нападении. Но так ли это было на самом деле с точки зрения дипломатического протокола и международного права? Формальности здесь оказываются не просто формальностями — в них раскрывается истинная природа нацистской агрессии.
Две ноты, два города, одно время
Утром 22 июня события развивались одновременно в двух столицах . В 4 часа утра, когда немецкая авиация уже бомбила советские города, министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп вручил советскому послу Владимиру Деканозову в Берлине ноту о начале войны .
В Москве германский посол Фридрих фон дер Шуленбург явился к наркому Молотову между пятью и половиной шестого утра . Разница во времени — несколько часов, но смысл один: военные действия уже шли полным ходом, когда немецкие дипломаты приступили к своим обязанностям.
Нота, в которой нет слова «война»
Текст, переданный Шуленбургом, стоит процитировать дословно: «Ввиду нетерпимой далее угрозы, создавшейся для германской восточной границы вследствие массированной концентрации и подготовки всех вооруженных сил Красной Армии, германское правительство считает себя вынужденным немедленно принять военные контрмеры» .
Ни слова об объявлении войны. Ни ультиматума, ни срока, ни формулировки «состояние войны» . Шуленбург сам признал, что это «начало войны» — но лишь на прямой вопрос Молотова . Дипломатическая процедура, предписанная Гаагской конвенцией 1907 года, была нарушена самым грубым образом: войне должно предшествовать предварительное и недвусмысленное предупреждение . В Берлине советскому послу вручили ноту с тем же содержанием — но тоже после того, как немецкие войска пересекли границу .
Превентивный удар как оправдание
Текст немецкой ноты выстроен как обвинительный акт против СССР. Советскому правительству вменяли в вину: поддержку Югославии, подталкивание Турции к враждебным Германии действиям, концентрацию войск на румынской границе . Логика была проста: Германия не нападает, а «отражает угрозу». «Большевистская Москва намеревается нанести удар в спину национал-социалистической Германии, которая ведет борьбу за свое существование. Германия не намерена смотреть на эту серьезную угрозу своим восточным границам и ничего не делать. Поэтому фюрер отдал германскому вермахту приказ отразить эту угрозу всеми имеющимися в его распоряжении средствами» .
Таким образом, агрессия была закамуфлирована под превентивный удар. Но для юристов это не меняло сути: немецкие вооруженные силы «грубо нарушили положения Гаагской конвенции» .
Сравнение с 1914 годом
Интересно сравнить поведение Германии в 1914 году, когда она объявляла войну Российской империи. Тогда был предъявлен ультиматум с конкретным требованием и сроком. Посол вручил ноту об объявлении войны после истечения срока ультиматума, но до начала боевых действий. И даже будучи врагом, он плакал, понимая масштаб трагедии .
В 1941 году ничего подобного не было. Не было ультиматума. Не было предупреждения. Была новая тактика — дипломатическое прикрытие уже начавшейся войны. Германская пропаганда, как отмечал американский дипломат из Берлина, объясняла это военной необходимостью — эффект внезапности .
Что сказал Молотов
В ответ на ноту Шуленбурга Молотов заявил прямо: «Германское правительство не предъявляло никаких претензий к Советскому правительству. Германия совершила нападение на СССР, несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и тем самым фашистская Германия является нападающей стороной» . «Для чего Германия заключала пакт о ненападении, когда так легко его порвала?» — спросил нарком . Ответа не последовало.
Итог: формальность, которой не было
Юридически Германия не объявляла войну СССР. Была нота, в которой говорилось о «военных контрмерах», но не о войне. И эта нота была вручена уже после того, как война началась . Это вероломство, а не объявление.
Но для советских людей, как и для международного права, тонкости дипломатического протокола не имели значения в то утро. Важнее был звонок из райвоенкомата, последнее «до свидания» у калитки и тяжелое радио, из которого сквозь помехи пробивалось: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».
