Манифест 19 февраля 1861 года принято описывать как освобождение. Но за словом «воля» стояла финансовая операция, одна из крупнейших в истории Российской империи: 22,5 миллиона помещичьих крестьян должны были выкупить землю, на которой жили, по ценам, назначенным не рынком, а государством. У любой такой операции есть выигравшие и проигравшие. Историки спорят об этом больше полутора веков, и ответ оказался не тем, который напрашивается.
Как считали землю
Главное правило реформы: крестьянин платил не за землю, а за оброк. Выкупная сумма вычислялась капитализацией прежних повинностей из расчёта шести процентов годовых. Положил крестьянин барину десять рублей оброка в год — значит, надел стоит 166 рублей 67 копеек. Сколько эта земля стоит на самом деле, никого не интересовало.
Пётр Зайончковский, чья монография «Отмена крепостного права в России» до сих пор остаётся базовой для любого исследователя, подсчитал итог. Рыночная цена всей отошедшей крестьянам земли составляла около 648 миллионов рублей. Выкупная сумма — 867 миллионов. В чернозёмных губерниях переплата была умеренной: 342 миллиона против 284. В нечернозёмных, где земля плохая, но оброк был высок, потому что крестьяне кормились промыслами, — почти вдвое: 342 миллиона против 180. Фактически помещик получал компенсацию не за поле, а за потерянную власть над человеком, который ходил на заработки в Петербург и приносил оттуда деньги.
Двадцать процентов крестьянин вносил сразу, восемьдесят за него платила казна. Эти восемьдесят процентов превращались в долг государству под шесть процентов годовых на 49 лет. По расчёту Бориса Литвака, автора фундаментального «Переворота 1861 года в России», к моменту отмены выкупных платежей с 1 января 1907 года крестьяне уже выплатили около 1,6 миллиарда рублей — почти вдвое больше первоначальной суммы и примерно втрое больше рыночной стоимости земли.
Первый кандидат: помещик
Казалось бы, ответ очевиден. Дворянин получил деньги за землю, которую переоценили, да ещё и прирезал себе лучшие куски: отрезки по всей стране составили около 18 процентов прежних крестьянских наделов, а в Самарской и Саратовской губерниях доходили до 40.
Но здесь надо посмотреть, что помещик получил в руки. Не наличные. Казна рассчитывалась с ним пятипроцентными банковыми билетами и выкупными свидетельствами, которые на бирже сразу ушли ниже номинала. И главное: к 1859 году в государственных кредитных учреждениях было заложено 7,1 миллиона крепостных душ — около двух третей всех помещичьих крестьян, а общий долг дворянства превышал 425 миллионов рублей. Эти долги при выкупе вычли. Зайончковский показал, что из 867 миллионов выкупной суммы почти половина до помещиков просто не дошла — погасила старые займы.
А что дворянство сделало с тем, что дошло, видно по земельной статистике. В начале 1860-х годов у дворян было около 87 миллионов десятин. К 1905 году — около 53. Треть земли ушла с молотка за сорок лет, и это несмотря на созданный в 1885 году Дворянский земельный банк, который кредитовал сословие на льготных условиях. Помещик выиграл одно сражение и проиграл войну: он получил капитал, но не научился им распоряжаться. Чеховский «Вишнёвый сад» — не метафора, а бухгалтерия.
Второй кандидат: казна
Государство в этой схеме стояло посередине: заплатило помещикам облигациями, а с крестьян брало живые деньги с процентами полвека. Игорь Христофоров, автор работы «Судьба реформы: русское крестьянство в правительственной политике до и после отмены крепостного права», показал, что выкупная операция изначально задумывалась как способ решить сразу две задачи — освободить крестьян и расчистить государственный кредит, задавленный дворянскими долгами.
И задача была решена. Выкупные платежи стали одной из самых стабильных статей бюджета на сорок с лишним лет. Да, недоимки росли, особенно в нечернозёмной полосе, и их регулярно приходилось списывать — в 1881 году при переводе всех временнообязанных на обязательный выкуп платежи понизили в среднем на рубль с надела. Но даже с учётом списаний казна получила с крестьян больше, чем отдала помещикам. В чистом финансовом выражении самый крупный выгодоприобретатель реформы — Министерство финансов.
Третий кандидат: те, кто пришёл на пустое место
Пока дворяне продавали, кто-то покупал. Купечество и крестьянская верхушка — та самая, которую позже назовут кулаками, — за полвека стали главными приобретателями дворянских имений. Крестьянский поземельный банк, открытый в 1882 году, обслуживал именно этот процесс. К 1905 году крестьяне — общинами, товариществами и в одиночку — купили около 25 миллионов десятин бывшей помещичьей земли. Купечество, по разным подсчётам, ещё около 15.
Это и есть ответ на вопрос «кто разбогател». Не тот, кому заплатили, а тот, кто скупал по дешёвке у тех, кому заплатили. Реформа 1861 года запустила перераспределение собственности, и выиграли в нём не участники сделки, а третьи лица: торговый капитал, зажиточные хозяева, железнодорожные подрядчики, хлебные экспортёры. Морозовы, Рябушинские, Мамонтовы — фамилии, которые выросли из крепостного состояния и к концу века владели фабриками, банками и театрами, — появились потому, что рынок рабочей силы и земли наконец открылся.
Спор, который не закончен
Было бы нечестно умолчать, что часть историков считает картину «крестьянина, ограбленного выкупом» преувеличенной. Американский исследователь Стивен Хок в 2004 году опубликовал статью с вызывающим названием «Действительно ли освобождённые крестьяне заплатили слишком много за слишком мало земли?». Его расчёт: если учитывать инфляцию, 49-летнюю рассрочку и списания, реальная нагрузка на крестьянское хозяйство была умеренной, а условия займа — лучше, чем предлагал бы любой частный банк.
Борис Миронов в своей многотомной «Российской империи: от традиции к модерну» идёт дальше: реформа была компромиссом, в котором проиграли все сословия понемногу, и именно поэтому она удалась — без гражданской войны, как в Америке, и без революции, как во Франции.
Самую сильную поддержку этой позиции дала экономическая история. Андрей Маркевич и Екатерина Журавская в 2018 году опубликовали в American Economic Review исследование, которое сравнило губернии с разной долей крепостных. Результат: там, где освободили больше людей, быстрее росли урожайность, промышленное производство и даже средний рост новобранцев — прямой показатель питания. Крестьянин, по этим данным, выиграл не деньгами, а свободой распоряжаться своим трудом, и за полвека это дало больше, чем отняла переплата за землю.
