В середине двадцатых на советском заводе могла сложиться картина, которая сегодня кажется невероятной. Директор-коммунист, член партии с дореволюционным стажем, получал жалованье, ограниченное партийным максимумом, — около ста семидесяти рублей. Его главный инженер, беспартийный, из старой технической интеллигенции, получал триста, четыреста, а случалось, и больше. Это не было ни сбоем, ни хитростью: так работала система, которую партия создала сама и которой сама же потом положила конец.
Как появился максимум
Ограничение партийного жалованья ввели в начале двадцатых, на исходе Гражданской войны. Партия, вышедшая из неё вождём победившей стороны, боялась перерождения. Люди, которые воевали за равенство, оказавшись в креслах, начнут жить не по-походному, а по-начальственному — и тогда конец и партии, и делу.
Правило было простым. Коммунист на «ответственной должности» не мог получать больше установленного потолка. Сумма эта привязывалась к зарплате высококвалифицированного рабочего и менялась вместе с ней: сначала потолок был совсем низким, к середине двадцатых подрос, но всё равно оставался скромным. Всё, что человек получал сверх максимума по своей должности, он должен был сдавать — в партийную кассу взаимопомощи. Плюс членские взносы, плюс регулярные «добровольные» отчисления на нужды партии.
Смысл был не только в деньгах. Партмаксимум был публичным жестом: партия показывает, что не торгуется за оклады, пока страна живёт впроголодь.
Почему беспартийные получали больше
Вторая причина — прозаическая и куда более весомая. Партии нечем было платить своим. У неё не было собственных инженеров, врачей, геологов, артиллеристов, экономистов. Всё это хозяйство досталось новой власти в наследство от прежнего строя, вместе с людьми, которые его умели вести и которые в партии не состояли.
Этих людей приходилось покупать. Не в переносном смысле: старым специалистам платили заметно выше среднего, давали пайки, квартиры, отдельные столовые, потому что иначе они не работали или работали плохо, а заменить их было некем. В годы военного коммунизма власть ещё пыталась обойтись без них, потом отступила: без «спецов» не шла ни промышленность, ни транспорт, ни армия.
Получалась странная иерархия. Беспартийный человек с дипломом и опытом ценился на рынке труда выше, чем коммунист с мандатом. За мандат не платили — им платили иначе.
Выдвиженцы против спецов
Третья причина лежит в том, кем были тогдашние партийцы на хозяйственных постах. В массе это выдвиженцы — рабочие, которых партия подняла из цеха в управление. Люди с огромным практическим опытом и без образования. Инженерные оклады им не полагались по квалификации, а партийные должности оплачивались по максимуму.
Отсюда и статистический перекос, который легко принять за идеологию. Если сравнить средние заработки коммунистов и беспартийных в аппарате, коммунисты окажутся беднее. Но сравнение лукаво: напротив коммуниста-выдвиженца стоял не рабочий, а специалист с дореволюционным дипломом.
При этом сам по себе партмаксимум не делал всех коммунистов бедняками. Рядовой партиец в цехе, на сдельной работе, мог зарабатывать больше иного заведующего отделом, живущего на потолке. Ограничение касалось тех, кто сидел в руководящих креслах, а не всех подряд.
Чем компенсировали
И вот здесь начинается самое важное. Разрыв в деньгах не был разрывом в положении.
Коммунист на ответственной должности получал меньше, но жил в лучших условиях. Квартира в хорошем доме, паёк из закрытого распределителя, путёвка в санаторий, машина с шофёром, отдельная поликлиника, доступ к спецстоловой. Всё это шло не окладом, а «в натуре», по спискам и разнарядкам. К концу двадцатых таких закрытых каналов распределения стало много — и в них попадали именно те, кто был нужен власти и кому власть доверяла.
К этому добавлялось главное. Партиец распоряжался, а спец работал по найму. Инженер получал больше рублей, но не решал, куда пойдёт его завод. Такое неравенство деньгами не измеряется, и современники это понимали прекрасно. Мемуары старой интеллигенции полны этой двойственности: уважение к власти и ощущение полной зависимости от неё.
Почему система сломалась
К концу двадцатых партмаксимум стал мешать. Начиналась индустриализация, и ей требовались не временщики, а устойчивый слой управленцев, которые сидят на месте годами, знают производство и не бегут при первой возможности. Держать их на уравнительном окладе было всё труднее.
Одновременно развернулась кампания против «уравниловки». Её объявили вредным пережитком, мешающим росту производительности. В 1931 году оплату труда перестроили: упор на сдельную работу, на квалификацию, на премии. Логика была простая — за хорошую работу надо платить хорошо, иначе никто не станет работать хорошо.
Партмаксимум в начале тридцатых отменили. Дальше события пошли быстро. Уже к середине десятилетия партийные и хозяйственные верхи жили совсем не так, как в двадцать пятом: персональные оклады, закрытые доплаты, отдельные дома, спецраспределители, которые из временной меры превратились в постоянный институт. Сложилась номенклатура — слой, для которого партийность стала не ограничением в деньгах, а условием доступа к ним.
Что в этом было настоящего
Легко объявить раннюю советскую уравниловку показухой. Она ею не была — по крайней мере, не целиком. Двадцатые действительно знали и настоящую бедность верхов, и настоящую скромность в быту, и настоящий страх перед собственным перерождением. Партмаксимум был частью этого страха, и он работал: у партии был кредит доверия у рабочих, который потом уже не восстанавливался.
Но у системы была ахиллесова пята. Ограничение оклада не отменяло власти, а власть в условиях дефицита конвертировалась в блага лучше любых денег. Пока партия видела себя контрэлитой, эта подмена казалась честной. Как только она стала элитой, надобность в ней отпала.
Разница между двадцатыми и тридцатыми не в том, что коммунисты стали жаднее. Разница в том, что партия перестала нуждаться в доказательствах своей скромности. Партмаксимум отменили не потому, что он мешал жить, а потому, что он стал не нужен.
