«Перемывать кости»: жуткий буквальный смысл древнего ритуала, ставшего безобидной поговоркой
Мы произносим это не задумываясь. «Опять соседки на лавочке кому-то кости перемывают», — говорим мы, и в голове возникает картинка вполне безобидная: сплетни, пересуды, чужая жизнь, разобранная по косточкам за чашкой чая. Между тем за этой затёртой идиомой стоит один из самых мрачных и загадочных обрядов славянского мира — обряд, в котором кости перемывали в самом прямом, физическом смысле. Выкапывали покойника из могилы и мыли его кости. Водой и вином. Всей семьёй.
Обряд второго погребения: похоронить дважды
Начнём с фактической основы, которая сомнению не подлежит. Обряд вторичного погребения — этнографическая реальность, подробно описанная наукой. Фундаментальный этнолингвистический словарь «Славянские древности», созданный под редакцией академика Никиты Ильича Толстого, фиксирует эту практику прежде всего у южных славян — сербов, болгар, македонцев, — а также у греков и румын. Кое-где на Балканах её отголоски доживали до XX века.
Выглядело это так. Через несколько лет после похорон — обычно через три, пять или семь, сроки в разных местностях различались — родственники покойного вскрывали могилу и извлекали останки. Кости тщательно очищали от остатков тлена, омывали водой, а нередко и вином, заворачивали в чистое полотно и хоронили заново — уже окончательно. Обряд сопровождался поминальной трапезой, причитаниями и, что важно для нашей истории, разговорами об умершем: его вспоминали, оценивали прожитую им жизнь, перечисляли добрые дела и грехи.
То есть в буквальном смысле — перемывали человеку кости и одновременно перемывали его репутацию.
Зачем это делали: страх перед «нечистым» покойником
Современному человеку ритуал кажется дикостью, но у него была строгая внутренняя логика. В традиционной картине мира смерть — не мгновение, а процесс. Пока тело не истлело до костей, покойник как бы не завершил свой переход на тот свет и оставался опасен для живых.
И вот здесь начинается самое жуткое. Состояние останков при эксгумации читалось как приговор. Если могила открывала чистые, светлые, сухие кости — всё в порядке: земля приняла человека, душа упокоилась, обряд завершал его путь достойно. Но если тело оказывалось нетленным, раздутым, потемневшим — это был худший из возможных знаков. Такого покойника считали «нечистым»: при жизни он был великим грешником, колдуном, самоубийцей или проклятым родителями — и после смерти превратился в вампира, упыря, вставшего из могилы вредить живым.
Именно с балканской традицией вторичного погребения историки связывают эпицентр европейских вампирических паник XVIII века: знаменитые сербские случаи 1720–1730-х годов, попавшие в австрийские официальные отчёты и взбудоражившие всю просвещённую Европу, выросли ровно из этой практики — вскрыли могилу, увидели нетленное тело, ужаснулись.
С «неправильным» покойником поступали жестоко: тело могли пробить осиновым колом, рассечь, сжечь. Классик отечественной этнографии Дмитрий Зеленин посвятил этому кругу представлений целое исследование — «Очерки русской мифологии: умершие неестественною смертью и русалки» (1916), где ввёл понятие «заложных покойников»: тех, кого земля «не принимает» и кого хоронили особым образом, вне общего порядка.
А что же на Руси?
Здесь необходима честность, которой требует любой разговор об этимологии. У восточных славян — русских, украинцев, белорусов — развитый обряд вторичного погребения с омовением костей этнографами практически не зафиксирован. Это преимущественно балканская, южнославянская традиция, уходящая корнями, по-видимому, в глубокую древность — отдельные исследователи возводят её ещё к обычаям, о которых применительно к славянам-язычникам можно судить лишь косвенно.
Как же тогда выражение оказалось в русском языке? Авторитетнейшие специалисты по русской фразеологии — Валерий Мокиенко и Александр Бирих, авторы «Русской фразеологии. Историко-этимологического словаря», — приводят версию о связи оборота с обрядом «второго захоронения» как основную, но с существенной оговоркой. Само выражение «перемывать косточки» фиксируется в русском языке сравнительно поздно, в XIX веке, — и к этому моменту живого обряда за ним уже не стояло. Скорее всего, оборот пришёл как готовая метафора: память о ритуале, при котором обсуждение покойного сопровождало омовение его костей, растворилась, а формула осталась и перенеслась на живых.
Есть и скептическая линия: часть лингвистов полагает, что связь с обрядом — красивая, но не единственно возможная реконструкция, и выражение могло развиться из общей метафоры «разбирать по косточкам», то есть дотошно, до самого скелета, анализировать человека. В пользу обрядовой версии, впрочем, говорит весомый аргумент: точные параллели существуют в других славянских языках, прежде всего в сербском и болгарском — там, где обряд реально бытовал. Такое совпадение трудно счесть случайным.
Добросовестный вывод звучит так: обрядовая версия — наиболее авторитетная и принятая в академической традиции, но это реконструкция, а не документированный факт рождения идиомы. И этой оговорки заголовки популярных статей обычно не делают.
Суд над мёртвым как социальный институт
Теперь о том, что в этой истории, на мой взгляд, интереснее всего — и что обычно теряется за эффектной «жутью». Обряд перемывания костей был, по существу, судом общины над завершённой человеческой жизнью. Пока человек жив, окончательной оценки ему не выносят. Но когда от него остались одни кости — наступает момент истины. Община собиралась и проговаривала: каким он был. И сама природа, по народным представлениям, выносила вердикт — чистыми костями или страшным нетлением.
Это была последняя точка биографии, финальная аттестация, после которой человек либо окончательно уходил в мир предков-покровителей, либо навсегда исключался из него как упырь. Жестоко? Да. Но в этой жестокости — целостная этическая система: жизнь имеет итог, и итог этот подводится гласно, при всех.
Показательно, как выражение изменило смысл, оторвавшись от ритуала. Обряд предполагал разговор об умершем — о том, кто уже ничего не может ни исправить, ни оспорить, и разговор этот был делом сакральным и ответственным. Поговорка же закрепилась за пересудами о живых — и приобрела отчётливо неодобрительный оттенок. Язык словно сохранил память о том, что «перемывать кости» человеку, который ходит среди нас, — занятие не вполне чистое: это как хоронить живого, выносить окончательный приговор тому, чья история ещё не дописана.
Родственники по метафоре
Любопытно, что «перемывание костей» — не единственный случай, когда похоронная обрядность отпечаталась в нашей повседневной речи. «Дышать на ладан», «одной ногой в могиле», «как в воду глядел» — русская фразеология густо замешана на ритуальных практиках и гаданиях. Но случай с костями особый: здесь за идиомой стоит не образ и не примета, а физическое действие, конкретный тактильный жест — рука, омывающая кость предка водой и вином.
И параллели этому жесту находятся далеко за пределами славянского мира. Вторичное погребение известно этнографам на всех континентах — от мадагаскарской фамадиханы, «переворачивания костей», когда останки предков извлекают, перепеленывают и танцуют с ними, до практик Юго-Восточной Азии. Везде логика схожа: смерть — это переход, и переход надо завершить, проводить человека до конца. Славянский обряд — часть этого общечеловеческого сюжета, а наша поговорка — его случайно уцелевший языковой осколок.
